Только теперь прапорщик Величко рискнул повернуться лицом к роте: солдаты тихо, но оживленно беседовали с обступившими их рабочими.
— Рота, смирно! — скомандовал он неровным голосом. — Ряды вздвой! — И — оглянувшись, успела ли расступиться у завода толпа: — Шагом арш!
Они проходили по узенькой просеке, образованной в обе стороны расступившейся толпой. Она молчаливо провожала их тысячей глаз, в которых были теперь и обыкновенное любопытство, и опасливая забота, и немой знак дружбы, и неясный тревожный вопрос.
молодцевато и раскатисто затянул вдруг один из ротных запевал.
подхватили припев несколько человек, но не каждый довел его до конца, — уста солдат были сомкнуты угрюмым, выразительным безмолвием.
— Отставить! — повернул голову назад прапорщик Величко.
На углу стоял патруль городовых. Полицейские всматривались в лица проходящих солдат с наигранным безразличием привычных стражей улицы.
На Сампсониевском полиция стояла уже целыми отрядами. Она стягивалась к воротам «Нового Лесснера»: оттуда хлынула на проспект новая толпа забастовщиков.
Прапорщик Величко мысленно перекрестился, введя свою роту во двор казармы.
Через полчаса начались события, конца которых он не мог уже видеть.
Только ли булки и коржики, пряники из патоки и маковики привлекли сегодня к деревянному забору солдат, столпившихся у каждой дыры в нем?.. Каждому хочется просунуть голову в дыру и своими собственными глазами увидеть, что происходит сейчас вблизи, в какой-нибудь сотне шагов отсюда напротив — у ворот забастовавшего завода.
— Земляк… а, земляк! Пусти хучь на минутку.
— Довольно, понагляделся! Дай другим…
— Ребята, не при!
— Легче, легче… забор повалишь, тюля!
— Тетенька, хлебца!
— Сюда, сюда, тетка…
— Да не напирай ты, слышь!
— Фараонов-то, братцы, — на все российски огороды пугалом ставить!
— Конны али пеши?
— Тетка! А шо той говорун балакав?
Каждый хочет зачерпнуть глазом кусок скрытой от него мечущейся улицы, как истомленный, мучащийся от жажды путник — набрать ковшом первую утоляющую воду.
Торговки сейчас — не только разносчицы булок и пряников, но (а это разбирается мгновенно и с благодарностью) и самых последних, неостывших уличных новостей.
Торговки вертятся в толпе забастовщиков, ловят разговоры, подхватывают долетающие до слуха выкрики быстро сменяющихся ораторов. И, наспех уложив все это в свою первую, свежую память, еще встревоженную суетой, домыслами и воображением, — набросав все это в нее впопыхах, как всякую всячину разных вещей в незакрывающийся коробок, женщины бегут обратно, к забору казармы.
— Воевать не хотят, — вон што!
— А им чего? Им не воевать… они не то, что мы!
— Балда! Темная деревня!
— Вин в политике мало що кумекае! Рабочий класс взагали против войны, — хиба ему ось це понятно?
— Опять же, конешно, с продовольствией, солдатики, не того…
— Племяша моего, Анюты-сестры Ваську, на прошлой неделе пришли ночью и взяли. Слесарем он у «Феникса»!..
— А за что, мамаша?
— За политику, видать!
— Гляди, ораторов тоже возьмут!
— А жаль, если!..
— Братцы, а почему сегодня насупротив войны кричат?
— А может, к замирению с немцем… а нам еще не сказано про то, а?
— Верно! А господа офицеры не желают про то объявление сделать, — по-вашему, как, земляки?
— За шкирку тогда ихнего брата и на цугундер прямо!
— Эх, братцы… горнизонту у вас политического нету! Кабы замиренье случилось, на что бы фараонов столько пригнали!
— И то дело!
— Горожаночка! А много фараонов?
— Да пусти ты, Быков… морда бычья!
— Солдатушки! Чтой делается, чтой делается, господи!
— Ну, ну!
— Конная полиция! А еще жандармы вышли!.. — пришло последнее известие из уст запыхавшейся старушки торговки. Бледный, с вытянутыми губами, многозубый рот ее тяжело и бессильно разжимался, как у щуки, выброшенной на берег. — Долой, кричат, войну… Не хотим, говорят, чтобы, значит, кровь у народа, как вода, шла… во что!
— Правильно, ребята!
— Кабы каждый полк постановил, и — амба!
— На Чугунной бастуют, на проспекте — два завода…
— А больше нигде, мамаша?
— Что ты, голубок! Барановского завод, говорят, тоже двинулся. «Айваз» загудел, на манифестацию.
— На демонстрацию, бабка! — поправил ее кто-то.
— Я и говорю… Такое… такое, сынок, начинается.
— Давай, бабушка, булку куплю! — словно в награду за приятное сообщение сказал один из солдат.
— На, милый, выбирай, какую хошь.
— И мне, бабуся!
— Р-расходись! — раздалось вдруг с улицы, и длинный картавый полицейский свисток побежал, приближаясь, вдоль забора.
— Фараоны! — бросились врассыпную торговки, подбиг рая с земли свои корзинки… — Фараоны… душегубы!
За первым свистком — второй, потом — третий…
— Ишь ты, разгоняют, — сказала старушка со щучьим ртом, торопливо принимая деньги от солдата. — Волки столичные… ироды царские. Тьфу!
