А через полтора года Айша ни с того ни с сего заявила, что хочет вступить с Кэрол в законный брак. Поскольку лишь законный брак, согласно ее мнению, и является истинным свидетельством взаимной любви. А это означало, что придется собрать со всех концов света родственников и друзей, должным образом одеться, публично принести клятву и получить официальное свидетельство о браке со всеми необходимыми подписями и печатями. Словно Айше было мало того, что крепость их отношений уже доказана долгим периодом взаимной привязанности и пренебрежения ко всем и всяческим сплетням и поношениям. В общем, Кэрол не понимала желания Айши. Если мир «правильных» семейных отношений в течение двух тысяч лет закрывает перед тобой все двери или чуть что вышвыривает тебя за порог, то твоя участь – если хотя бы одна из дверей все же чуточку приоткроется, – быстренько проскользнуть внутрь и свернуться у огня, подобно благодарному псу. И вообще, разве плохо быть аутсайдером? Откуда у Айши появилась отчаянная потребность все же приноровиться к миру, который ее отвергает?
Прошел еще год, но они с Айшей вместе уже не жили, потому что… Впрочем, если уж по правде, то Кэрол по-прежнему не была до конца уверена, правильно ли рассуждала сама. Для нее их отношения все еще представляли собой некую головоломку, пытаться решить которую, пожалуй, особого смысла не имело. Да ее, собственно, и не обязательно было решать, если ты каждые пять лет сбрасываешь, точно змея кожу, всю скопившуюся в твоей жизни людскую шелуху и «оптимизируешь» эту жизнь до минимальных размеров в виде двух-трех чемоданов, с которыми и начинаешь движение к новому горизонту, новой еде, новому языку и новым привычкам.
Два месяца Кэрол мучили приступы паники и клаустрофобии, но они разом прекратились, когда Дэниел Сегачян из Беркли бросил ей спасательный круг – предложил прийти к ним на факультет, выступить с докладом и у доски, с мелом в руке, представиться и познакомиться с сотрудниками. Едва сойдя с самолета в Калифорнии, Кэрол испытала огромное облегчение. Перед ней открылось залитое солнечным светом пространство и безграничные возможности. Правда, во время сессии «Вопрос-ответ» ее подвергли довольно сложному испытанию, но она восприняла это как проявление агрессивного уважения со стороны людей науки, которые почувствовали в ней достойного оппонента и искренне желали узнать, что же она в действительности собой представляет. Короче, уже дня через три она почувствовала, что ее положение вполне определилось.
И вот сейчас Кэрол вдруг пришла в голову мысль: а что, если вся эта затея с ее выступлением была просто ловушкой? Господи, неужели такое возможно? Или она и впрямь сама виновата, что проявила удивительную слепоту и пренебрегла поистине вассальными зависимостями, которые всегда существуют внутри научных группировок? Она даже не задумывалась тогда ни о наличии «верных людей», ни о самых невероятных, совершенно непредсказуемых связях внутри нового научного сообщества, а ведь все это для многих является фундаментом научной карьеры.
В первое же утро после возвращения Кэрол из Беркли в Бостон ее вызвал Пол и спросил, чем ей не угодил возглавляемый им институт. Он не объяснил, каким образом ему все так быстро стало о ней известно. И лишь значительно позже она поняла, что он и не собирался выяснять, не могут ли они как-то убедить ее остаться. На самом деле он просто предложил ей достаточно длинный кусок веревки, чтобы она могла повеситься. Он совершенно спокойно выслушал ее гневную диатрибу относительно практически полного прекращения научной работы. И если бы Кэрол не была столь сильно измотана трехдневным обдумыванием сложившейся ситуации, она бы, наверное, все же задала себе вопрос: а почему Пол после ее пылких обвинений выглядит, можно сказать, довольным? А Пол дождался, когда она выдохнется и умолкнет, затем вольготно откинулся на спинку кресла и сказал: «Ну что ж, Кэрол, нам будет вас не хватать». И лишь через некоторое время, уже выбегая из здания, она вдруг вспомнила очевидную ложь, сказанную им на прощанье, и поразилась, какие невидимые колеса, оказывается, вращались, сминая ее судьбу.
А через три дня ей позвонил Дэниел Сегачян и сказал, что у них возникли проблемы с финансированием ее проекта.
– Всего каких-то три минуты унижений, – уговаривала ее Сюзанна, в обеденный перерыв заглянув к ней в кабинет. – Неужели ты действительно не понимаешь? Три минуты, и все сразу поймут, что на самом деле ты никуда уходить не собиралась. И Пол сразу поймет, что ничего дурного ты в виду не имела. Или ты, черт побери, и впрямь собралась уйти? Да ладно тебе. Смирись. Преклони перед королем колена. Попроси прощения. Пол просто обожает подобную чушь.
Почему ей тогда казалось, что поступить так совершенно невозможно, недопустимо?
