А Дэвид у себя дома, в Дареме, надел на голову полиэтиленовый пакет и затянул его поплотнее, собрав края на затылке, точно конский хвост. Он был уверен, что если сумеет подавить безусловный рефлекс и не позволит себе дышать ни ртом, ни носом, то ему, возможно, удастся проникнуть в царство великого покоя. Но, как только он начинал терять сознание, его пальцы сами собой разжимались, пакет раскрывался, и он снова начинал дышать. Подобные манипуляции Дэвид проделывал довольно часто. И каждый раз представлял, как родители найдут его мертвым на полу спальни. Или какой-нибудь человек, гуляющий с собакой, обнаружит его тело на ближайшем пустыре, когда после тщетных недельных поисков оно уже все распухнет и начнет разлагаться. А иногда он думал о том, что после таких экспериментов можно навсегда превратиться в безмозглый овощ. Подобные мысли действовали на него успокаивающе, хотя и по-разному.
В течение трех месяцев Гевин большую часть времени был постоянно пьян; нет, разум он не терял, не шатался и не спотыкался на каждом шагу, но уже за завтраком выпивал стаканчик виски и потом весь день продолжал умеренно, но непрерывно прикладываться к бутылке – каким-то иным способом удержать мир хотя бы на расстоянии двух-трех шагов от себя ему не удавалось.
Когда его исключили из «Хоспитал-клаб», он, не изменив новой привычке, стал целыми днями просиживать в других, еще менее благотворно влияющих на состояние, питейных заведениях Ковент-Гардена и Сохо, перебираясь на новое место всякий раз, как получал очередной дружеский совет относительно здоровья и благополучия.
Электронную почту он не проверял. На телефонные звонки не отвечал. Впрочем, имейл от Кёрстин из Сиднея он все-таки прочел. Она писала: «Ты забыл о дне рождения Тома. Я тебе напоминала, но ты все-таки забыл. Если я продолжу с тобой переписку, то постоянно буду на тебя злиться, а я устала злиться. Так что, пожалуйста, больше нам не пиши и не звони. У Тома теперь новый отец. Добрый, щедрый и надежный человек. А ты ничего хорошего нашему сыну дать не сможешь».
После этого всю неделю Гевину снился тот незнакомец. Он держал Тома за шкирку, прижимая к виску мальчика дуло обреза, а Гевин все пытался до них добраться, но, как часто бывает во сне, воздух отчего-то становился невероятно плотным и не давал ему к ним подойти, и, пока он боролся с этим непреодолимым препятствием, незнакомец успевал выстрелить, и голова Тома словно взрывалась, превращаясь в облачко мелких кровяных брызг.
В тот раз он сидел в заведении «Мэм-Сааб» на Стукли-стрит и притворялся, будто ест шашлык из курятины. Эту цену приходилось платить за возможность провести несколько часов в благодатном тепле средь гула людских голосов, потихоньку приканчивая очередные четыре бутылки «Кобры». У него, правда, был с собой блокнот с пружинным корешком и большой альбом по архитектуре издательства «Фейдон пресс», но лишь исключительно для того, чтобы выглядеть достойно и чувствовать себя так, словно он и впрямь занят делом.
Появление на его горизонте такой особы, как Эмбер – впрочем, вполне возможно, что звали ее вовсе не Эмбер, – еще месяца три назад пробудило бы в его душе тревогу: эта вызывающая, почти граничащая с болезненной, самоуверенность, этот неряшливый, какой-то потрепанный «гламур», эта нечеткая татуировка в виде ласточки под левым ухом… Однако его застигло врасплох то, что она, однажды усевшись за стол напротив него, заявила: «Сама я скорее поклонница Людвига Мисс ван дер Роэ[30]. Чистые линии, белое пространство. Хочешь быть современным? Так будь им, а не уползай с дороги, пьяный в стельку».
Она не задавала лишних вопросов и не критиковала его. Но когда она говорила: «Жизнь – сука», совершенно точно имея в виду своего отца, умершего, когда ей было пять лет, то так смотрела Гевину прямо в глаза, что он не сомневался: она понимает – ему в последнее время нелегко пришлось. Пожалуй, его должна была бы встревожить эта чересчур быстро и легко возникшая между ними близость, но он чувствовал себя куда более одиноким, чем осмеливался признаться даже себе самому.
Эмбер была студенткой, изучала искусствоведение и архитектуру, но ни тот ни другой факультет так и не закончила. Она подолгу жила в Барселоне, Дублине, Норидже и Копенгагене. У нее имелись права на вождение самолета, она знала, как построить каменную стену, используя сухую кладку, а шведские поэмы, которые она во множестве читала наизусть, звучали для нетренированного уха Гевина вполне убедительно. Она всегда очень быстро перескакивала с одной истории на другую, меняя сюжеты, и, видимо, не очень-то хотела, чтобы рассказанное ею подвергали слишком тщательному анализу, но в ней была бездна природного обаяния, и когда, исчезнув на пару минут в туалете, она возвращалась оттуда, хлюпая носом, и начинала говорить чересчур быстро и нервно, Гевин отнюдь не ощущал превосходства над ней и не испытывал ни малейшего намерения ее прогнать, хотя раньше именно так, скорее всего, и поступил бы.
