Даже в этой Думе по-прежнему звучали речи, которые были далеки от благонадежности, а депутаты рассматривали парламент как место для упражнений в непарламентском красноречии. Особенно в те годы, когда функции спикера выполнял Гучков. «Разнузданность нравов и языка в Государственной думе с трибуны и с мест в настоящее время не знает пределов, — записал в дневнике руководитель канцелярии нижней палаты Яков Глинка. — Систематически проявляется неуважение как самому учреждению, так и по отношению друг к другу. Государственная дума входит в поговорку, когда поднимается беспорядок или шум начинают, в обществе и на улице говорят: здесь не Государственная дума, я не член Думы»[714].
Но, тем не менее, это была единственная дореволюционная Дума, которая отработала весь отведенный ей срок.
IV Дума, с которой Россия встретит революцию, отличалась от предыдущей сильно. Наблюдательный и информированный октябрист Шидловский писал, что «новая Дума оказалась по своему личному составу значительно слабее третьей, хотя бы потому, что в ней процент лиц, способных к серьезной работе, органической, было значительно ниже. В Третьей Думе комиссии работали полным ходом, в Четвертой же, хотя и существовали, но дышали на ладан, и откладывание заседаний их вследствие отсутствия кворума было явлением совершенно обычным. С политической точки зрения физиономия Думы тоже изменилась, преобладание центра в виде октябристов исчезло, усилились фланги, но равнодействующая Думы, в особенности в отношении ее к правительству, прошла гораздо левее»[715]. Мысль о заметной политизации и поляризации Думы подтверждал и Павел Милюков: «Суть перемены, происшедшей в Четвертой Думе, заключалась в том, что компромисс оказался невозможным и потерял всякое значение… Исчез «центр», и с ним исчезло фиктивное правительственное большинство. Два противоположных лагеря стояли теперь открыто друг против друга»[716].
Родзянко был переизбран спикером голосами не правых и своей собственной партии, а октябристов, кадетов и части левых. Правительство теряло с парламентариями контакт. «Оппозиция ко мне, конечно, не появлялась, но, что было правее кадетов, видимо, не знало на какой ноге танцевать, — сокрушался премьер Коковцов. — Родзянко, всегда наружно выражавший большие симпатии ко мне, лично вовсе не появлялся… Рядом с кадетами народились кадеты второго сорта в виде партии прогрессистов, возглавляемой Ефремовым и Коноваловым. Те и другие считали ниже своего достоинства разговаривать с правительством вне чисто официальных отношений. Октябристы побаивались засилья националистов и будировали за понесенные ими утраты в лице Гучкова, Каменского, Глебова и других, а националисты заняли сразу по отношению ко мне отрицательное положение»[717]. В этих условиях законодательный процесс замедлился.
Оппозиционность нижней палаты скачкообразно возросла вслед за возвращением в премьерское кресло Горемыкина. После уже известных нам встреч в особняках Рябушинского и Коновалова еще недавно немыслимый альянс — от левых октябристов до меньшевиков — с думской трибуны и с газетных страниц стал требовать отставки правительства, ибо его пребывание у власти есть «забвение долга перед родиной, граничащее с преступлением»[718]. Войну властей на время приостановила война настоящая.
После исторического заседания 26 июля 1914 года правительство решило сессию Думы больше не собирать до осени 1915 года. Но депутаты возмутились и нашли способы убедить Горемыкина назначить новую сессию на январь 1915-го. До этого времени наиболее активные члены Думы трудились в ее бюджетной комиссии, в правительственных особых совещаниях и общественных организациях.
Сессия, открывшаяся 27 января и длившаяся три дня, обсуждала только принятие бюджета и вновь больше напоминала патриотический митинг, в котором не участвовали только левые. Они попытались внести запрос о судьбе арестованных большевистских депутатов, но собрали только 30 голосов. Заседания прошли для исполнительной власти спокойно. Однако последовавшие поражения армии и вал слухов об измене изменили ситуацию стремительно и радикально.
