– Вы стали её волонтёром, – закончила Александра. – Это неплохо. Но меня волнует один вопрос. Не нагнетаете ли вы со своей заботой? Даже сейчас вместо того, чтобы рассказать о странном сообщении Снежане, вы собираетесь о нём умолчать. Не навредите?
– С чего вы взяли, что я не расскажу ей?
– Вы даже о визите ко мне солгали. А потом придёте домой и расскажете правду?
Виталина молчала.
– Римская мнительная. И вы об этом хорошо знаете.
– Таракан с вами… Вы правы. Я не собиралась ей ничего рассказывать. Зачем зря волновать? Вы разберётесь с маньяком и всё. Снежанка о нём и не узнает.
– Было бы отлично. Но если убийца выберет следующей жертвой её? Странное совпадение. Сначала умирает Васильева, затем пугают вас. Какой следующий шаг маньяка? Вы знаете?
Чурина опустила глаза.
– Предупреждён – значит вооружён. Не слышали?
– И что мне делать?
– Быть честной со своей подругой.
– А если моя честность ей навредит? Как было с мужем?
– Подробнее.
– Как-то раз она позвонила мне и попросила совета. Бывший одноклассник приглашал её встретиться. У них с женой была годовщина, и он хотел ей подарить что-то ручной работы. Жена любила вязаные платья. А Снежанка мастерски делает не только повязки для волос вроде той, что вы видели, но и одежду. На её странице куча нарядов. Но это вы и сами знаете.
– Продолжайте.
– Я убедила её встретиться с одноклассником, ведь в этом не было ничего такого! К тому же покупатель не бывает лишним. А потом… благодаря мне, муж избил Снежану. Я сама видела её лицо, когда мы столкнулись в магазине.
Детектив подняла брови:
– Вы живёте в разных районах. Как же вы столкнулись?
Вита спокойно пояснила:
– Мастера предпочитают выбирать материалы в конкретных местах, а не где попало. Нам со Снежаной понравился один магазинчик, он недалеко от её дома. Мы любим там совершать совместные покупки. Так веселее. В тот раз я поехала забирать заказ и увидела Снежану.
– Ясно. Ангелина тоже там закупалась?
– Нет. Она предпочитала интернет магазины. А нам со Снежанкой нравится и то, и то. Всё зависит от настроения. Иногда хочется не только посмотреть на пряжу, пайетки и прочие штучки, но и пощупать, увидеть вживую. Временами Снежанке и за это влетало от Миши…
– От мужа.
– Да. Он, кстати, вышел из тюрьмы и… – Чурина хлопнула по столу. – А не он ли наш маньяк? Он, знаете, как сильно ненавидел нас с Ангелом?
– До желания убить?
– Не знаю… Но скажите, какой таракан станет поливать жену соком только из-за того, что та не включила вовремя телевизор? Или сломает руку, чтобы проучить за якобы флирт с соседом?
Детектив дополнила свои записи.
Чурина вновь вскочила:
– Чёрт… Он ведь уже начал её изводить! А если его цель она? А нами он её запугивает? Хреновы тараканы… Что же получается?
– Пока получается, что вы до сих пор на взводе.
– На взводе?! Я сейчас расскажу вам про этого чёртова таракана, и тогда посмотрим, кто на взводе!
– Хотите ещё чая? – дружелюбно спросила Александра.
Ответом ей послужил неуверенный кивок.
***
Портрет Розгина Михаила Дмитриевича выходил определённо мрачным. С каждым словом Чуриной жалость Александры к Снежане и ненависть к её бывшему мужу становились лишь сильнее. За свою работу сначала следователем, а затем частным детективом Селивёрстова познала немало психов. И, к сожалению, по всему выходило, что Розгин – один из них.
Психически неуравновешенный с замашками тирана, Михаил проявлял свою силу, унижая супругу. Его любовь и обожание существовали, словно, в кривом зеркале и каждый раз сильнее и больнее ранили Снежану. Забивали в угол её самооценку, топтали самоуважение. Разрушали личность.
Три года в домашнем плену. Три года в аду, созданном больной заботой и лаской. Три года, осквернивших само понятие любовь.
«Хорошее дело браком не назовут», – расхожая фраза. И теперь она приобретала совсем иные краски.
Брак…
Не семья, не замужество. Брак. Он расползался, будто плющ. Окутывал и душил испарениями особо едкого яда.
Он убивал душу Снежаны. Кислотой выжигая всё то, что когда-то было дорого. То, что она любила.
Стойкая неприязнь и отвращение зарождались в душе детектива, сметая установки на то, чтобы не оценивать подозреваемого субъективно. Но как можно это сделать, если, напившись, Розгин признавался в любви своей жене и при этом называл ничтожеством? Ругал последними словами, стоило ей забыть в магазине его чипсы или купить не те, потому что те на прилавке закончились? Он выбрасывал одежду лишь из-за того, что она просила одеться к её матери понаряднее, ломал вещи, когда ему не нравился её тон или взгляд. Сломал левую руку из-за очередной глупости и грозился тоже сделать с правой, ведь тогда бы жена не могла вязать. Не могла бы делать то единственное, что доставляло радость. Делало хотя бы на пару часов счастливой.
