Кружева надежды и любви полностью

Выйдя из дилижанса на мостовую, я встала рядом со своим немногочисленным багажом и вдохнула свежий весенний воздух, наполненный ароматами цветущих яблонь и сирени. За последние три дня, проведенные в пути, я успела вдоволь насмотреться на раскинувшиеся вблизи дороги поселения, на крестьян, что вспахивали землю под посевы, и стада коров и овец, жующих молодую травку. Но больше всего радовали глаз зелень и яркие краски природы, очнувшейся от долгого зимнего сна.

И вот передо мной, наконец, был конечный пункт путешествия — город Линсвет.

За свои восемнадцать лет я мало где побывала, потому что до десяти я жила с родителями в небольшом городке Миринкорт на востоке Ранидии. Мои родители — хорошие и добрые люди: мама преподавала в школе словесность, а папа работал на ткацкой фабрике управляющим. Я единственный ребенок в семье, так что мне уделялось много внимания — воспитанием и манерами занимались серьезно.

Родная сестра мамы, Риана, удачно вышедшая замуж за обеспеченного аристократа, барона из нашей столицы Брон, решила мне помочь и дала рекомендации для поступления в хороший пансион для девочек, «Альман». Где я, собственно, и проучилась последние восемь лет.

И вот настал долгожданный день выпуска. Я крутилась перед зеркалом, пытаясь разглядеть себя со всех сторон. Праздничные платья ученицам пансиона удавалось примерить только несколько раз в году по случаю больших торжеств. И то все они были одинакового фасона и пошиты из одного вида ткани. В основном мы ходили в сатиновых платьях летом и шерстяных в холодную погоду, всегда скучного серого и коричневого цветов с единственной допустимой отделкой — кружевными белыми воротничками. Да и праздничный наряд из поплина тоже не блистал изысканностью: длинный узкий рукав с отделкой из кружева, юбка с единственной оборкой по подолу, под которую надевалось всего пять подъюбников. А цвет лаванды совершенно не подходил к моим карим глазам, волосам цвета горького шоколада и коже с теплым оттенком.

— Эмили, как же хорошо, что мы эти убогие наряды примеряем в последний раз, — протянула, лежа на кровати на животе и болтая в воздухе согнутыми ногами, соседка по комнате, а заодно и близкая подруга, сопровождавшая меня во все долгие годы учебы. Руками она обнимала подушку, лицо ее при этом выражало скуку.

— Да, Линдси, совершенно согласна. Эти оттенки мало кого украшают, хотя ты, с такой-то внешностью, всегда будешь в центре внимания, во что бы ни оделась, — улыбнулась я подруге, взглянув на нее. Рыженькая, с тугими кудряшками и полненькой фигурой — ее действительно было трудно не заметить.

— Зато ты очень стройная и тебе не надо заморачиваться с выбором фасонов, все будет хорошо сидеть, — надула губки подруга.

На самом деле в ней, как и во многих женщинах, тлела зависть к тем, кто лучше выглядит, красивее, стройнее, успешнее. Мой отец всегда говорил:

— Дочка, не бывает настоящей дружбы между женщинами. Они всегда будут сравнивать себя с кем-то и завидовать всему, что лучше.

Да, так и было с Линдси. Она завидовала всем, кто мог есть хлеб и не толстеть, а если кто-нибудь делал в чем-то успехи, сразу находила кучу недостатков в этом человеке и начинала сплетничать за спиной. Но я старалась ее понять, такая уж у меня натура, пытаюсь видеть в людях только хорошее, пока люди не причинили мне вреда напрямую — не могу их судить.

— Вот и все! Мы здесь последние дни! Уедем и больше не увидим этих занудных преподавателей, серых стен пансиона, не будет бесконечной муштры. Я накуплю себе ворох платьев всех цветов и оттенков, шляпок и перчаток. Буду наслаждаться жизнью, прогулками, танцами и флиртом с мужчинами, — перевернувшись на спину и глядя на потолок с блуждающей улыбкой на губах, предавалась мечтам Линдси.

— Я тоже рада, что мы выпускаемся. Но все-таки, согласись, страшно. Мы теперь будем одни, работать все в разных городах — никакой поддержки. Если честно, я боюсь, — теребя кружева на рукаве платья, проговорила я и, закусив губу, уставилась в пол.

— Ну что ты! Все у нас будет хорошо, — опять перекатившись на живот и, подперев руками голову, бодро сказала Линдси. — Думай только о хорошем, о том, как мы удачно выйдем замуж, и нас обязательно будут любить и носить на руках. Вот я непременно хочу мужчину, который приведет меня в дом с большим садом, где можно будет выращивать пионы и кусты ароматных роз. Мы будем жить душа в душу и родим пятерых детишек, — на такой оптимистичной ноте закончила свою речь подруга.

— А не много? Пятерых-то? — покосившись на Линдси, с сомнением спросила я.

— Да нет, в самый раз, — уверенно закивала головой та.

— Пойдем, а то опоздаем к началу церемонии, — поторопила я подругу.

Мадам Тибо, директриса нашего пансиона, с неизменной строгой гладкой прической, уложенной волосок к волоску, высокая и осанистая, в платье темно-синего оттенка с воротом под самое горло, неспешно прошествовала в центр зала для торжеств, из которого временно вынесли скамьи, чтобы поместились все выпускницы и девушки-учащиеся, стоявшие позади. За мадам Тибо выстроились наши преподаватели.