– Я читала про мыльного человека, – наконец сказала я. – Она знала?
– Нет. Она умерла раньше.
Он опустил глаза. Я никогда не видела его неуверенным в себе.
– Лорин, была война! – воскликнула я, потрясенная, что он чувствовал свою вину. – Ты меня спас!
– Я не об этом жалею, – сказал он, глядя на Джима.
Я растерялась.
– Тогда в чем дело?
– Я сам должен был это сделать, – тихо заметил он.
– Это был не ты? А я думала…
– Томас настоял, что это его дело. Что это касается воинской дисциплины.
Я прикрыла рот рукой.
– И что произошло?
– Я заманил Шляйха в пещеру, сказав, что ты его ждешь. Он от нетерпения не стал и раздумывать. Внутри его поджидал Томас с винтовкой и веревкой. Все произошло довольно легко. Томас накинул ему на шею веревку, я держал его за руки, пока Томас душил.
– Можно пройти в туалет? – спросил Джим.
Мы говорили по-немецки, и его вопрос вклинился, как нож в мрачную сцену наших воспоминаний.
Лорин отвел его и вернулся.
– Спасибо. Я всем обязана только тебе.
Он взглянул на руки.
– Не помню, кто затянул веревку, но я помогал и видел, как он умер.
Я взяла его за руки и прижала их к своим губам.
– Иногда зло просто необходимо. Я это хорошо выучила.
– Поэтому мы так и поступили.
– Вы спасли мне жизнь. Я никогда этого не забуду.
Мы долго смотрели друг на друга. Он кивнул, потом встал, убрал пироги и кофе и принес карты.
– Теперь, Роза, мы все потихоньку наверстаем, но мы совсем забыли про твоего мужа.
Когда Джим вернулся, Лорин предложил на английском:
– В картишки перекинемся, в рамми?
Следующий час мы играли в карты. Джим быстро наловчился и во второй партии уже вовсю менял карты и составлял комбинации. Увидев, сколько он набрал очков, он заулыбался. Старика ему побить не удалось, но меня он разгромил.
Лорин убрал карты и посмотрел на часы.
– Джим, иди в гостиницу за чемоданами. Останетесь у меня. В этом доме.
– Мы не останемся здесь. Зачем причинять вам столько беспокойства, – возразил Джим.
– Ты останешься, – сказал он тоном, не допускавшим возражений. – Это дом Розы.
– Я не могу. Все вещи не распакованы, – сказала я.
Я обычно распаковывала чемоданы, как только приезжала в гостиницу. Одежду нужно всегда вешать на плечики, она от этого только выигрывает.
Лорин закатил глаза.
– Джим… Роза, переводи хорошенько… Джим, я не видел своего дружочка почти тридцать лет. Мне за семьдесят. Кто знает, доведется ли еще встретиться? Вы оба остаетесь здесь. Ясно?
Я перевела его просьбу с улыбкой в знак полной капитуляции.
– Старик прав, Роза, – улыбаясь, согласился Джим и достал из пиджака ключи от машины.
Лорин вручил мне клей и ножницы, чтобы привести в порядок альбом матери, пока он готовит обед. Двигался он медленнее, чем раньше, но действовал уверенно, точно и ловко. Я переворачивала странички и приклеивала отлетевшие вырезки, прилепив статьи о Нью-Йорке, свадебные репортажи и фотографии, пока он накрывал на стол. Он выложил кусок ветчины и сыр на деревянные тарелки, булочки, ржаной хлеб, бокалы, тарелки, ножи и вилки, поставил бутылку красного вина.
Он сел, взял два бокала и налил в них вина.
– Альбом частично рассказывает о твоей жизни, – заметил он, колеблясь и вручая мне бокал. – Но здесь упущен важный эпизод.
– Да.
За деликатность я любила этого человека еще больше. Он так долго ждал, ничего не зная, и все же не давил на меня.
– Что произошло в Санкт-Галлене? С твоим ребенком?
Он покрутил бокал в руках, и рубиновая жидкость заплескалась о стекло, выдавая волнение.
Я сделала глубокий вдох.
– У меня родился сын. Его зовут Лорин.
Он вскочил от удивления и широко раскрыл глаза.
– Лорин?
– Я назвала его в твою честь, потому что человека лучше тебя не встречала.
Я протянула руку через стол и накрыла ладонью его руку.
– Я и сейчас так думаю. Ты сделал для меня больше, чем родители.
Он покачал головой:
– Твоя мать винила себя.
Он вздохнул.
– Просто она была слишком занята.
– И за это я ее ненавидела, – ответила я.
Но когда я произнесла это вслух, во мне что-то дрогнуло, я поняла, что ненависть ушла.
– Но, наверное, я и сама такая.
Может, ее бы простила, а себя никогда.
Я выпила глоток вина и начала рассказывать. Рассказала ему все про старого профессора Гольдфарба, про шитье платьев, про маленького Лорина, про фрау Шуртер и побег в Париж, чтобы разбогатеть. Потом о встрече с Мадлен, Диором и Шарлем, как, вернувшись за маленьким Лорином, обнаружила, что он меня не узнает, про усыновление и мои отчаянные поиски дальше, когда я узнала, что у него новый приемный отец и они уехали в Германию. О том, как я купила дом в надежде, что однажды он вернется.
Лорин не перебивал и долго молчал, когда я закончила рассказ.
Потом встал и забрал у меня альбом.
– Да, целая история.
Он положил альбом назад в шкаф и убрал ножницы, клей и газеты.
Я в изнеможении положила голову на руки.
– Я так и не уверена, правильно ли я поступила. Сделав первую ошибку, оставив его, не усугубила ли я ее, отдав его Шуртерам совсем?
Лорин положил руку мне на плечо, словно благословение или прощение.
– А что с Томасом? – снова усаживаясь, спросил он.
– Я долго считала его погибшим.
