И однажды в понедельник она не пришла на работу. Я заволновалась, она никогда не болела, никогда не прогуливала. Как-то один раз она пропустила день, чтобы отвести двоюродную сестру к врачу, но прислала вместо себя соседскую девчонку. На следующее утро она работала, но избегала меня, выходя из комнаты перед моим появлением, словно у нее было шестое чувство. В среду утром стол был накрыт к завтраку, но ее не было видно. Я прошла по дому, пока не обнаружила, что она натирает пол в гостевой комнате. Он уже был в идеальном порядке, мы ею нечасто пользовались и я нечасто посещала этот уголок. Она от меня пряталась.
– Доброе утро, – небрежно поздоровалась я, словно и не искала ее по всему дому. – У тебя все хорошо?
– Да, сеньора, – пробормотала она, не поднимая глаз от тряпки на паркете.
– Тебе лучше?
– Да, сеньора.
Она продолжала втирать воск в полированный пол.
На темной коже труднее разглядеть синяки, и все же, когда Граса вытянула руку и блузка задралась, я увидела на руке черно-лиловые отметины. Я понимала, что она не повернется.
Мой отец, когда напивался, бил нас с Кристль. Мы прятались в доме, пока не исчезали синяки, стыдились. Я вскипела от негодования, но сдержалась. Сейчас лучше оставить ее в покое.
На следующее утро мы с Шарлем встали ни свет ни заря, как не вставали годами, сварили кофе и сели за кухонный стол, поджидая Грасу.
Открыв дверь и увидев нас, она надолго застыла, и мы разглядели серовато-синий кровоподтек на ее лице, опухшие глаза, покусанные губы и яркие отметины на шее.
– Ох, Граса! – Я вскочила и взяла ее за руку. – Кто это тебя так? Ты не можешь работать. В больницу надо.
Она только открыла рот, чтобы ответить, потом молча закрыла. Я почувствовала на плече руку. Шарль, как всегда, остановил поток моих мыслей:
– Роза, сходи в ванную и принеси спирт, мази, пластырь и бинт.
Когда я вернулась, Шарль разливал в чашки свежесваренный кофе, а Граса, сгорбившись, сидела на стуле и смотрела на колени.
Я выложила медицинские запасы на стол и села с ней рядом. Раньше мы не сидели вместе. Шарль раздал кофе, потом просмотрел горку флаконов, бинтов, мазей и пластыря. Он взял какую-то мазь и, подняв пальцем ее лицо, молча принялся за работу, обрабатывая кожу антисептиком. Я оторвала кусок ваты и открыла драгоценную бутылочку с арникой, дар Лорина.
– Ты не одинока, Граса, – глядя на нее, сообщила я. – У тебя есть мы. Никто не имеет права так с тобой обращаться.
Она уставилась на меня, пока Шарль, внимательно изучая, обрабатывал ей лицо.
– Мы тебе поможем.
Я намочила ватку драгоценной настойкой арники и вручила Шарлю, который протер все синяки на руках, лице и шее. Потом, довольный, сел.
– Ну, Граса, скажи: это в первый раз? – спросил Шарль.
Судя по холодному тону, он кипел от гнева так же, как и я, но тщательно скрывал, чтобы ее не волновать.
Она покачала головой.
– Я так и подумала, – заметила я. – Просто раньше было незаметно.
Она смотрела на стол, и мы ждали. Когда она подняла голову, глаза ее гневно горели, и настроена она была решительно.
– Сеньор Шарль, сеньора Роза, я пойду и больше не вернусь. Я не могу позорить ваш дом.
– Позорить? – сердито воскликнул Шарль. – При чем тут ты?
Я взяла его за руку, и он продолжил спокойнее:
– Стыдно должно быть тому, кто это сделал. А не тебе.
Он наклонился к мойке и налил стакан воды. Граса облегченно откинулась на стуле.
– Шарль прав, Граса.
Я взяла ее за руку.
– Твоей вины тут нет. Скажи, пожалуйста, кто это сделал?
Она высвободила руку и заплакала. В тропиках ливень начинается без предупреждения. В одно мгновение нещадно палит солнце, потом небо темнеет, собираются серые тучки – и сразу потоп. Слезы у Грасы лились бурно. Я пыталась ее обнять, но она отстранилась. Потом, неожиданно, словно ветер разогнал тучи, она затихла, вытерла слезы и выпрямилась.
– Это Се, – прошипела она. – Жених двоюродной сестры. Она хорошая женщина, сильная. Она не будет с ним спать, пока они не поженятся, но они три года копят на строительство дома. Это началось недавно… он говорит, если я хочу продолжать жить с ним и Габриэлой, когда они поженятся, то должна платить за… квартиру уже сейчас. Говорит, если я ему подчинюсь, он не бросит Габриэлу.
Рассказывая, она согнула пальцы и длинными ногтями начала сдирать лак с другой руки.
– Мне почти всегда удается его избегать, но иногда, когда он знает, что Габриэлы нет дома, он напивается и приходит в дом. Я никогда не пущу мужчину в дом, если я одна. Это нехорошо. Но ему я не могу сказать «нет». Да он все равно придет, даже если и скажу. Обычно мне удается его уговорить или убежать, но в прошлую пятницу он пил в баре и пришел вусмерть пьяный.
Она посмотрела на обшарпанные ногти и прикрыла правую руку левой.
– Он пришел злой, такой злой, и, как только вошел, схватил меня за горло. От него пахло кашаса[28]. Я с ним боролась. Изо всех сил. И вырвалась. Но дома теперь ужасно. Я не могу рассказать Габриэле, что происходит. А он не приходит, потому что я его сильно исцарапала. Скоро она забеспокоится и начнет задавать вопросы.
