– Подумаешь, драгоценность, – сказала она и сама принесла ему корыто.
Она выдвинула на середину кухни скамью, положила на скамью несколько поленьев, чтоб было повыше, а на поленья поставила корыто. Уздечкин не догадался ей помочь. Он стоял с мокрыми руками и думал, что, когда она поднимает тяжести и сгибается над кучей дров, выбирая поленья поровнее, забываются ее необыкновенные платья, и красные ногти, и непонятные разговоры по-английски с Таней, а видна рабочая женщина с широкими плечами, которая не погнушается никаким трудом…
– Ну, вот. По крайней мере вы все сразу теперь можете намочить, – сказала она и стала умываться под краном – плескать водой во все стороны, крепко обеими руками мылить уши и забавно полоскать горло, откидывая голову…
Уздечкин принял ее совет буквально: взял и вывалил в корыто разом все – белое и цветное. Спохватился, когда белье уже было перепачкано зеленой краской от старого крашеного платья Ольги Матвеевны. Тут и застала его Марийка, заскочившая узнать, что у соседей.
– Караул, батюшки мои, спасите! – сказала она, заглянув в корыто.
Она принесла бачок и стала вместе с Уздечкиным отжимать белье.
– Знала бы – переоделась бы, – сказала она, с сожалением глядя на свою праздничную розовую кофточку. – Погублю свой туалет, купишь мне новый, Федор Иваныч.
– Так вы идите, – сказал Уздечкин, смутившись. – Я сам. А то, в самом деле, испортите вещь…
– А что на нее, на ту вещь, молиться, что ли? – закричала Марийка.
– Ну конечно, здесь Марийка, – сказала Анна Ивановна, входя в кухню. – Где крик, там и Марийка. Угостите табаком, Федор Иваныч, у меня кончились папиросы.
Оля постояла немного в кухне, глядя на стирку, потом ей наскучило, она ушла.
У себя в комнате ей тоже показалось скучно: Вали нет – ушла к девочке в гости; бабушка дремлет, на столе ничего хорошего – хлебные крошки, да солонка, да остатки овсяной каши на сковороде… Оля вздохнула и пошла к Анне Ивановне.
Там была только Таня, она стояла коленями на стуле, облокотившись на стол, и читала книгу. Черные ее косы лежали на белой скатерти по обе стороны книги. Таня подняла глаза, спросила рассеянно: «Это ты?» «Я», – ответила тонким голосом Оля, закрывая за собой дверь, как приказывала Анна Ивановна.
Таня больше не замечала ее, и Оля тихонько пошла по комнате, высматривая, нет ли чего нового. Было новое: на этажерке лежало большое красное яблоко. Особенно хорошо его было видно, если стать около качалки. Оля замерла около качалки, глядя на яблоко.
Таня дочитала книгу, закрыла ее, закрыла глаза и положила щеку на переплет. «Как закалялась сталь» – было написано на переплете. На щеках Тани, под ресницами, блестели слезы… Таня подняла голову и увидела близко от себя Олин профиль и светлый, чистый, серьезный глаз, вдохновенно устремленный на этажерку. Таня засмеялась и слезла со стула.
– Ты что? – спросила она.
Оля подняла к ней лицо и спросила:
– Для кого это яблоко?
Таня взяла гребень и стала расчесывать светлые прямые волосы Оли.
– Яблоко – для одной очень хорошей девочки, которая всех слушается…
– Всех? – переспросила Оля.
– …и никогда не капризничает.
– Совсем-совсем никогда? – переспросила Оля.
Взгляд ее стал печальным: ясно, что яблоко не для нее.
– Дурак мой маленький, – тоном Анны Ивановны сказала Таня, отрезала половину яблока и дала Оле.
– А эту половинку мы оставим для Вали, – сказала она.
Оля взяла яблоко обеими руками и поскорее пошла из комнаты, забыв кукольную кровать на качалке: Таня могла передумать и забрать яблоко обратно. Уже в коридоре Оля сообразила, что оставлять другую половину Вале несправедливо: может быть, Валя ест яблоки в гостях у девочки; конечно же, Таня должна была отдать Оле все яблоко. Оле стало так тяжело от человеческой несправедливости, что она зарыдала. Никто не пришел на ее рыдания: в кухне кричала Марийка, ничего, кроме ее крика, не было слышно. Рыдая, Оля съела яблоко и еще долго потом плакала, размазывая по щекам слезы грязными кулачками. Наконец сказала:
– А может, там в гостях никаких яблок и нету.
И, высморкавшись в подол платья, пошла по квартире искать новых приключений.
У Тольки сегодня большой день: пришла его очередь на «Графа Монте-Кристо».
Принес эту книжку в бригаду Алешка Малыгин. Откуда достал такую – не сказал. Книжка была толстая, растрепанная, до того зачитана – ободраны не только поля, но и концы строк. Носил ее Алешка с величайшей бережностью завернутую в газету и перевязанную веревочкой. Он сказал, что если начнешь эту книгу читать, то уже не будешь ни спать, ни есть, пока не дочитаешь до конца, и что писатель, который сочинил это, – прямо-таки невозможный гений. Тотчас ребята стали записываться в очередь; чтобы установить очередь, тянули жребий. Те, которым достались последние номера, возмутились: они не соглашались ждать так долго. Чуть было не разодрались. Шум поднялся – рабочие, входившие в цех, затыкали уши.
– Об чем базар? – спросил, подойдя, мастер Корольков.
