Более десятка неподвижных тел, скорчившихся в самых неестественных позах. Кровь на искореженных доспехах, на сломанных перьях шлемов, на белых камнях дороги. Одна лошадь бродила в отдалении, волоча за собой запутавшегося в стремени всадника, другая, хрипя, билась у завала, не в силах подняться. Крайн спрыгнул со скалы, осторожно приблизился к ней, вытянув руки, прошептал что-то. Варке послышалось: «Беру твою душу». Как бы то ни было, несчастное животное умолкло, ноги в последний раз дернулись и застыли.
– Что, сын травника, нравится тебе наша победа?
Варка медленно покачал головой.
– Но мы же только защищались! – возмутился Илка.
– Да-да, я знаю. Убей, или убьют тебя. Выживает сильнейший. Умри ты сегодня, а я – завтра… Если враг не сдается, его уничтожают… – монотонно, как затверженный урок, забормотал крайн.
– Мы защищали других, – неуверенно сказал Варка. Его мутило то ли от вида чужой крови, то ли оттого, что он потерял слишком много своей.
– Вспомните об этом, – мрачно посоветовал крайн, – когда вам доведется убивать снова. Но вы люди. Вам это дается легче.
Под стеной застонали. Один из сброшенных с осыпи пластунов пошевелился, пытаясь сесть.
– Не подходите к нему, – торопливо предостерег Варка.
– Ага, – подтвердил Илка, – стонет, а у самого нож за пазухой.
– У тебя правда нож за пазухой? – поинтересовался крайн, разглядывая разбитую физиономию солдата.
– За голенищем, – признался пластун, – не губите, пресветлый господин крайн. Чегой-то вы с нами такое сотворили? Ни рукой, ни ногой шевельнуть не могу. Отпустите, сделайте милость.
– Ивар, стрелу!
Варка бросил ему арбалетный болт.
– Твоя?
– Нет, светлый господин крайн. Его это, Авдея. Только мне свезло, хорошо съехал, как на санках. А Авдей, небось, шею сломал.
– Я отпущу тебя. Но не потому, что я такой добрый и склонен прощать каждого, кто стреляет в моих детей. Мне нужен гонец. Отправишься к вашему барону и скажешь так: крайны, в своем бесконечном милосердии не желая губить невинных, на этот раз не позволят поветрию распространиться. Никто не умрет. Но если кто-нибудь с этой стороны попытается снова проникнуть в Пригорье, болезнь вернется, и тогда уж пощады не будет.
– Теперь за нас воюет малышка из Добриц.
Крайн сидел сгорбившись, опустив руки в воду, будто пытался смыть с них незримую кровь.
– Ну, вы даете, – хмыкал Варка, запихивая в сумку ненужные теперь плащи, кольчуги и драгоценные пояса, – а я-то все думал, зачем вы тот грязный лоскут от пеленки отодрали. Выходит, у них теперь вся страна будет в красной почесухе?
– Э… полагаю, да.
– А чего она страшная такая? И началось прям у всех сразу…
– Видишь ли, эти мелкие штучки, которые переносят поветрие, – тоже живые твари. И если их подкормить, поговорить по душам, научить уму-разуму… Почти всю ночь угробил на то, чтобы втолковать им, что мне нужно. Зачем тебе этот хлам? Нам еще полдня на голодный желудок по горам тащиться. Брось его здесь.
– Ничего себе, хлам, – возмутился Илка, – серебро с сапфирами. Аметисты, опалы. На сапогах и перчатках вообще алмазы чистейшей воды. Сам потащу!
– Тащи, мне не жалко, – обрадовался Варка, вешая сумку ему на плечо.
– А зачем опять по горам? – сразу заныл Илка. – Почему по дороге нельзя?
– Можно, – легко согласился крайн. – Но, кажется, с утра вы хотели есть.
– Ну и что?
– Так по дороге отсюда до Столбцов три дневных перехода.
– У-У-У!
– Пошли. До Козьего брода надо добраться до темноты.
На обратном пути они порядочно поплутали. Крайн, пытаясь срезать угол, вывел их к совершенно непреодолимой трещине глубиной саженей в сорок. Видите ли, с высоты птичьего полета такие мелочи совсем незаметны. Пришлось возвращаться, так что на дорогу они вышли уже в глубоких сумерках.
Покинув горную тропу, господин Лунь как-то сразу обессилел. Будто два дня его сжигала жестокая лихорадка, а теперь болезнь отступила, оставив после себя холодный пот и тошную неодолимую слабость. Во всяком случае, на Варкин наметанный взгляд это выглядело именно так.
В конце концов господин Лунь вознамерился прилечь прямо на дорогу, твердя, что сделал все, что мог, и никто не смеет требовать от него больше, а теперь ему хочется только одного – умереть спокойно. Варка, однако, умирать ему не позволил. Кряхтя и вздыхая, закинул его правую руку себе на плечи, рявкнул на Илку, который нехотя подставил свою спину под левую, и они с версту, до самой реки, почти тащили его на себе как раненого с поля боя.
Когда добрались до брода, совсем стемнело. У кромки воды парни опустили крайна на влажную гальку и принялись озираться в поисках лошадей. На свист и призывные крики они почему-то не откликались. Должно быть, все заглушал ропот реки, не умолкавший ни днем, ни ночью. Варка нагнулся зачерпнуть воды, чтоб напиться, а когда выпрямился, было уже поздно.
