Фамка брела по саду, трогала кривые стволы в сухих губках лишайника, в желтоватых наплывах смолы на месте сломанных веток. Сад был не мертв, просто очень стар и устал от жизни, от вечных невзгод, ветров и пригорских морозов. То на одной, то на другой ветке попадались живые почки, едва проклюнувшиеся бархатистые листочки, но на большее сил у измученных деревьев не хватало. «Совсем как я, – подумала Фамка, – вроде живые, а вроде нет. Только я-то и не жила никогда».
– Ты не очень-то, – послышался над ухом встревоженный голос Варки, – не принимай близко к сердцу. Зиму перетерпели, весну пережили… Радоваться надо.
– Не умею я, – пожаловалась Фамка, – терпеть – умею, а радоваться…
– Ладно, давай вместе, потихонечку. Только не жалей их… Пустое это дело – жалость. Щас мы их разбудим. Проснутся как миленькие.
– Разбудим, – углом рта улыбнулась Фамка.
Ланку никакие сомнения не мучили. Яблоня, которую она, кокетливо поглядывая на Илку, обнимала как любимого друга, уже шелестела легкой кружевной листвой.
– Верно ты сказала, теть Тась, болезнь болезни рознь. Так сразу ничего не выйдет. Тут одними примочками не обойдешься. Тут думать надо.
– Подумай, милый. Мне спешить некуда. Придумаешь – скажешь.
Тетка Таисья ласково погладила его по спине и вдруг отдернула руку.
– Это что же… слышь, Рарка… Да как же это?
– Да так, теть Тась. Чужую беду руками разведу, а на свою – сижу да гляжу.
– Теть Тась, – заорала Жданка, решив срочно вмешаться, – чегой-то я не пойму, где тут морковь, а где нет.
– Ой, горе, – шептала тетка Таисья, забыв про морковь, – ой, беда-то какая. Самая смерть пришла. Пропали мы. И без того то холода такие, аж птицы на лету падают, то метет неделями, то сушь страшная, то в августе снег, то в июне мороз, то пришлые грабят, мужиков невесть куда забирают, то поветрие, то пожары…
– Нет, – резко оборвал ее крайн, – я пятнадцать лет внизу меж людей терся, так я тебе вот что скажу: вы тут настоящей беды и не видели.
– Коли так, чего ж ты там делал, пятнадцать-то лет? – всхлипнула тетка Таисья.
– Ох, и чего я только не делал, – вздохнул крайн, – и бродягой был, и конюхом, и каторжником. Травником в войске самозванца, писарем при штабе Его Величества, музыкантом трактирным в Больших Лодьях, учителем аж в самом Липовце.
– Где это? Я и не слыхала…
– Далеко, теть Тась.
– Но Мариллу все ж таки нашел.
– Да, – тяжело выговорил крайн. – Нашел. Ты не плачь, теть Тась, обойдется.
– Я не плачу. Нам это ни к чему. Сынок у тебя… Утешение…
– Гхм, – грозно раздалось над Жданкиной головой. Жданка съежилась, пытаясь спрятаться между грядок.
– Ты, что ли, Валшек? – крикнула тетка Таисья, поспешно утирая слезы.
– Я это, мать, – пробасил дядька Валх, затворяя ворота. – Шел к господину крайну, думаю, дай-ка к тебе заскочу по дороге, глядь, а господин крайн тут сидит.
– Чего тебе еще? – сварливо поинтересовался господин крайн. – Чего стряслось-то?
– Того… – мрачно заметил дядька Валх, – а еще друг называется.
– А я тебе друг?
– Да уж и не знаю… Столбцовский староста гоголем ходит. Со Столбцами ты, небось, договор заключил, а мы тут в Дымницах хоть совсем пропадай…
– Зачем тебе договор? – лениво вытянув длинные ноги, крайн прислонился к столбу крылечка, прищурился на солнце. – Чего там у вас: коза у кого захворала или рожает кто? Ты скажи, я и так помогу, по старой дружбе.
– Не… Хотим договор по всей форме. Почему столбцовским можно, а нам шиш с маслом?
– Ну чего ты ко мне пристал… – вздохнул крайн.
– Того… Вот у меня и грамота припасена, от дедов-прадедов сохраняется. Последний господин Сварог подписал, и печать имеется.
– Да поди ты со своей грамотой. Невыгодное это дело, договор ваш.
– Почему ж невыгодное? – надулся дядька Валх. – Десятину будем платить, как положено.
– Потому. Ежели мы этот ваш договор хоть в малом нарушим, что вы скажете? Вы скажете: «Совести у вас нет, а еще крайны, добренькими прикидываетесь. Нет вам веры и не будет более никогда». Скажете? Ска-ажете. Было уже. Наслушались. А вот если вы сами в чем провинитесь, совсем другой разговор пойдет. Мол, «как же нам, сирым, все в точности соблюсти, ежели естество иного требует. А противиться естеству – здоровью вредить. Вы, крайны, жизни не знаете. Вам бы только в облаках витать. Понаписали такое, что простому человеку исполнить никак невозможно».
– Изгаляешься, – пробубнил дядька Валх, глубоко погрузившись в недра своей бороды, – а у нас третий день бабы ревмя ревут. Тонда через нас ехал, сказывал, чего ты в Трубеже учинил. Народ страсть напугался. Не знают, за что приняться: то ли бежать отсюда сломя голову, то ли живыми в землю ложиться.
– Уж прям и в землю?
– А ты как думал? Подпиши… Ну хошь, на колени встану…
– Что это вы все, будто сговорились… Чуть что, сразу на колени… Ладно, я понял. С договором или без вы от меня все равно не отвяжетесь. Нет добра и любви, так хоть на страхе… Может, грызть друг друга поменьше будете… Где там твоя грамота?
