А перед тем пришлось еще снимать с трубы узорчатый жестяной козырек, сверху нарядный, а снизу ржавый и буквально приросший к кирпичу. Веселое занятие! К тому моменту, когда я загнал сволочную телогрейку в недоступные глубины (дурак! надо было вбить в жердь гвоздь, подцепить и тянуть на себя!), я вконец измучился, а цветом рук, перемазанных ржавчиной и сажей, походил на гибрид афроамериканца и краснокожего.
- Гирю бы сюда, - помечтал я, тяжело дыша, - Гирю на веревке.
Викентий подумал самую малость.
- А топор подойдет? То есть не топор, а этот, как его- колун. Он тяжелый.
- Так, - сказал я, осмыслив информацию. - Где ты видел колун?
- А в подсобка, - небрежно ответил Викентий. - Там еще много чего есть. Только у этого колуна ручки нету. То есть этого, как его…
- Топорища, - подсказал я.
- Не-а, - убежденно сказал Викентий. - Топорище - у топора. А у колуна должно быть колунище.
- Тащи!
- А ругаться никто не будет, что я опять замки открываю?
- Я им поругаюсь! - заорал я, - Я им так поругаюсь!.. Тащи живо!
Малолетний взломщик не заставил себя ждать - я не успел ни заскучать, ни продрогнуть в холодном тумане. Сверху было видно, как у останков моста уныло топчется Леня, сменивший Колю на сторожевом посту. Из «Островка» вышла Мария Ивановна - тревожно глядела вверх, стерегла внука.
- Вот! - высунулся он, с трудом удерживая в обеих руках ржавый оковалок железа. - Ловите.
- Стой! - загремел я. - Не вздумай так кидать - бабушку зашибешь. К веревке привяжи, сейчас я тебе ее спущу…
О второй веревке я не распорядился - просто-напросто забыл и уже слишком осатанел, чтобы ждать. В дело пошла моя страховка, а меня подпирала труба, к которой я ласково прижимался животом. Поднять груз - уронить в жерло дымохода, поднять - уронить, и так без конца. Наверное, со стороны я походил на копер для забивки свай, только очень маломощный. Груз был несерьезным, и зря говорят, что вода камень точит. Ничего она не точила. На сто семидесятой напрасной попытке я сдался, слегка осатанел и вернул колун без колунища Викентию.
- Потяжелее ничего нет?
Мальчишка долго думал - явно выдерживал борьбу с самим собой.
- Есть одна большая железяка, - неохотно признался онв конце концов. - Только она в сугробе и примерзла, наверное…
- В трубу пройдет?
- А я знаю?
- Одна нога здесь, другая там. Возьми кого-нибудь б помощь, скажешь, я просил.
- Ara. - И рожица Викентия исчезла из слухового окна. Очень скоро я услыхал снизу его голос: «Вот тут она, копай», - и недовольное бурчание Коли. Интересно, какие виды имел Викентий на тяжелую железяку, прячущуюся в сугробе, как ее нашел, почему молчал? Нипочем не скажет. Иные мальчишки всякой вещи найдут применение, как правило, своеобразное. Помню, в моем отделении один лежачий малый смастерил из утки, старой резиновой перчатки и куска проволоки смычковый музыкальный инструмент, да такой, что вся больница две ночи стояла на ушах: какой негодяй мучает добрейшего больничного кота по кличке Воротник?
Музыкальная тематика сейчас же продолжилась, но только в смысле рояля в кустах, потому что «большой железякой» оказалось не что иное, как гидравлический автомобильный домкрат с пятитонным усилием, правда, поломанный и с давно вытекшим маслом. Сначала я обалдел, потом возблагодарил российскую широкую натуру. Честь разгильдяйству и хвала. Разве какой-нибудь тевтон может помыслить о том, чтобы бросить вышедший из строя механизм ржаветь рядом с лучшим корпусом санатория? Да и рядом с худшим корпусом тоже не бросит - аккуратно поднимет и потащит в утиль. А потому стучать этому немцу зубами, как цуцику, подле камина с забитым дымоходом.
Выбирая веревку, я с грохотом и лязгом подтянул механизм к себе по скользкой металлочерепице. Да, это был груз что надо! И как раз идеально пролезал в дымоход. Ну, па-аберегись!..
Уже на пятой попытке мой стремительный домкрат провалился много глубже, чем обычно, и в трубе возмущенно прогудело:
- Урод! Убьешь, блин!..
Виталий. Узнаю изящный слог.
- Эй, на нижней палубе! - проорал я. - Груз отвяжи.
- Сейчас. А телогрейку куда?
- Выброси. Или, если хочешь, носи. И домкрат тоже, на цепочке.
Юмора Виталий не оценил.
- Ф-фу, дрянь! - долетело из трубы. - А сажи-то, сажи…
- Это особая сажа, - злорадно сказал я в трубу, - обкомовская, раритетная. Радуйся - приобщился.
В ответ из трубы прилетело только одно слово, какое, - умолчу. Вслух я еще мог бы его произнести, если не при дамах, а бумага все-таки не забор, хоть и говорят, что она все стерпит.
Жаль, что Викентий тоже слышал.
- Ну? - рявкнул я, распахивая дверь подсобки. После обратного акробатического маршрута «труба - чердачное окно», когда подошвы вдруг неудержимо заскользили, натянувшаяся самодельная веревка скрипела и трещала, а неумело завязанный Викентием страховочный узел едва не развязался, разговаривать спокойно я не мог и не хотел. - Что тут еще есть ценного?
