Такое определение различия было интересным, но вернуло компанию к факту успеха Милли, и при этом малопристойном обстоятельстве, представшем перед ними теперь во весь рост, взволнованной приятельнице Милли оставалось лишь сидеть и смотреть – смотреть, подобно какому-нибудь зрителю в древнем цирке, наблюдавшему, как на арене странно – нежно и ласково – мучают христианскую деву. Деву обнюхивали и ощупывали вовсе не львы и тигры, а домашние животные, выпущенные туда как бы ради шутки. Но и сама шутка вызвала у миссис Стрингем чувство неловкости, и ее молчаливая общность с Деншером, о которой мы уже упоминали, все более и более углублялась этим обстоятельством. Позднее у него возник вопрос, замечала ли это Кейт; впрочем, он лишь значительно позже научился мысленно различать, что́ она смогла осознать, а что, скорее всего, не смогла. Если Кейт и правда не заметила хотя бы того, что миссис Стрингем испытывает чувство неловкости, это всего лишь показывает, как занимала нашу юную леди ее собственная идея. Собственная же идея Кейт заключалась в том, чтобы, настаивая на весьма заметной роли мисс Тил в конце лондонского сезона, сохранить у всех участников приема впечатление о присутствии Деншера как в настоящем Милли, так и в ее прошлом. «Ведь именно все, что случилось с тех пор, естественно, вызывает у вас некоторую нерешительность по поводу мисс Тил. Вы ведь не знаете, что именно случилось, зато мы знаем; мы это видели, мы это наблюдали; мы даже немножко участвовали в этом». При всем том очень важным фактом для него оказалось, что, как представила это Кейт, случай, о котором шла речь, был неоспоримо реальным – как бывает, когда терпение человека истощается прежде, чем иссякает его любопытство, и он начинает считать что-то более или менее приемлемым в Лондоне, но ему это уже давно даже в малой степени неинтересно. Неожиданному приключению маленькой американки в лондонском обществе, ее счастливому и, несомненно, безвредному преуспеянию, вполне вероятно, способствовали несколько случайностей, однако более всего этому способствовал простой трамплин самого места действия, один из обычных капризов бесчисленного, бессмысленного стада, стадного поведения, столь же непредсказуемого, как океанские течения. Сбившееся в кучу стадо слепо двинулось к Милли – столь же слепо оно вполне могло двинуться прочь. Разумеется, там был подан сигнал, но более важной причиной, вероятнее всего, стало то, что не нашлось более крупного льва. Появись более крупный зверь, и тот, что поменьше, бежал бы с места действия, непристойно пачкая дорогу. Во всяком случае, такое было бы вполне характерно; суть же заключалась в том, что это лило воду на его, Деншера, журналистскую мельницу, давало материал его журналистской руке. И рука (в его воображении) уже играла с новым материалом: «мотив» как символ сезона, типическая черта времени, поистине поспешный и беспорядочный характер социального бума. Бум как нечто необходимое само по себе – такова будет главная нота; предмет бума станет проблемой сравнительно меньшего масштаба. Все, что угодно, может стать предметом бума, если не найдется ничего более подходящего: автор «непристойной» книжонки; красавица, которая вовсе и не красавица; наследница, которая ничего собою, помимо этого, не представляет; иностранец, которого чаще всего спасает от того, чтобы быть неудобно странным, лишь то, что он всем хорошо знаком; американец, чей американизм уже давно безрассудно перестали принимать в расчет; in fine, любое существо, о чьих звездах и пятнах, сколько-нибудь заметных и выставленных напоказ, можно громогласно объявить.
Так, во всяком случае, рассуждал – в пределах своих возможностей – Деншер, и его идея, что то, что он уловил в увиденном им факте, являлось одной из превратностей моды, и тон самого общества были таковы, что заставили Деншера вновь обрести чувство собственной независимости. Он и раньше полагал себя человеком цивилизованным, но если то, что он теперь наблюдает, – цивилизованность…! Конечно, когда в доме занимаются пустой болтовней, можно выйти и выкурить трубку на улице. Ему почти удавалось, как мы отметили, избегать взгляда Кейт, но вдруг наступил момент, когда ему очень захотелось встретиться с ней глазами и, через стол, задать ей вопрос: «Послушай, свет жизни моей, это и есть твой великолепный мир?» Затем, следует добавить, наступил и другой момент – несомненно, в результате того, что, над скатертью, так и витало между ними – когда она поразила его, сказав как бы в ответ:
– О Небо! За кого же вы меня принимаете? Да нет, нисколько! Просто неудачная, глупая, хотя и совершенно безвредная имитация, только и всего.
