Доказательством тому, насколько Эудженио все лучше и лучше ее понимал, и явилось это место; что же касается его мастерства в обретении дворца, то Милли с самого начала не задавала ему никаких вопросов. Она в достаточной степени выказала ему, что она по этому поводу думает, и ее терпимость доставляла ему большое удовольствие; с той частью сделки, какая непосредственно ее касалась, она должна была вскоре познакомиться, и его связь с теми ценностями, которые ей предстояло найти помеченными в документах, не могла не становиться все более и более постоянной. Изумительные люди, тонко чувствующие обожатели Венеции, по всей видимости, оставили свой дом на нее и бежали далеко, в чужие страны, скрывая румянец стыда за то, от чего они, пусть на краткое время, отказались, и от чего, на достаточно долгое время, получили значительную выгоду. Они сохраняли и оберегали, посвятив себя этому, а теперь она – ее роль тут оказалась просто беспардонной! – завладела всем и наслаждается. Палаццо Лепорелли все еще хранило историю в своем огромном лоне, словно раскрашенный идол или печальная марионетка, увешанная украшениями. Увешанный картинами и старинными предметами культуры богатого венецианского прошлого, этот нестираемый мистический образ постоянно присутствовал здесь, почитаемый и требующий служения, что возвращает нас к правде предыдущего момента – к тому факту, что Милли в это октябрьское утро, хотя, возможно, и была более, чем когда-либо, всего лишь новичком в этой обстановке, медленно переходила из одной комнаты в другую и обратно, но не как послушница, а как жрица, совершающая служение. Разумеется, это чувство явилось к ней из сладчайшего вкуса уединенности, снова обретенной и лелеемой в этот час; уединенности – всегдашней потребности ее натуры, особенно тогда, когда вещи говорили с нею с такой пронзительностью. Большею частью они так говорили с ней в тишине и покое: среди голосов она утрачивала это чувство. Голоса окружали ее много недель, и ей приходилось внимать им, приходилось их поощрять и им отвечать; то были недели, в которых, вероятно, существовали другие вещи, но голоса мешали ей их услышать. В гораздо большей степени, чем обещал или предвещал ее план, Милли во время путешествия чувствовала себя постоянно окруженной толпой, постоянно возрастающим эскортом. Отдельная, относительно сомкнутая фаланга из четырех дам, описанная ею сэру Люку, фактически обернулась катящимся снежным комом, обреченным изо дня в день катиться все дальше, преодолевая все большее расстояние. Сюзан Шеперд сравнила эту часть поездки Милли со знаменитым переездом императрицы Екатерины II через российские степные просторы: только что созданные деревни возникали за каждым поворотом дороги, а селяне поджидали ее на улицах с приветственными адресами, написанными на лондонском наречии. Короче говоря, старые друзья устраивали на них засады: друзья миссис Лоудер, Кейт Крой, ее собственные; когда их приветствия звучали не на лондонском наречии, они оказывались выраженными на более настоятельном жаргоне американских центров. Этот поток пополнялся еще и в результате общественных связей Сюзи – в отелях, на пикниках в Доломитовых Альпах, на озерных пароходах, когда она могла отплатить – с процентами! – тетушке Мод и Кейт за тот «успех», к которому они отворили ей дверь в Лондоне.
