Крылья голубки полностью

Такая характеристика его поведения оказалась вполне приемлемой для его приятельницы: это стало для нее открытием, на которое она, как увидел Деншер, могла ответить открытием собственным.

– Это было самое лучшее. Я беспокоилась о вас. Но это было самое лучшее, – повторила она.

– Но это ни к чему хорошему не привело?

– Не знаю. Я боялась, что вы уехали. – Затем, когда он отрицательно покачал головой – медленно, но вполне решительно, – она спросила: – Так вы не уедете?

– Разве уехать, – спросил он, – означает сидеть тихо?

– Ох, я ведь хочу спросить, вы останетесь ради меня?

– Я сделаю все ради вас. Ради кого же еще, кроме вас, могу я теперь что-то сделать?

Бедная дама задумалась над его словами, и Деншер понял, что она от него получает все большее облегчение. Его присутствие, его лицо, его голос, его жалкие комнаты, где Кейт так восхитительно была с ним, – все эти вещи для нее имели значение теперь, когда она получила их как помощь, в которой так нуждалась: так что она просто стояла там, вбирая все это в себя. И вместе со всем этим в ней, естественно, тотчас возродилось и сознание происходящего. То, что она сейчас испытывала, было сродни глубоко личной радости. Это многое сказало Деншеру о том, как, со своей стороны, провела эта женщина три последних дня.

– Знаете, все, что вы делаете для меня, – это ведь и для нее тоже. Только вот… только…

– Только теперь ничто уже не имеет значения?

Она целую минуту смотрела на него, словно он сам олицетворял подразумеваемый факт.

– Так вы знаете?

– Она умирает? – спросил он, требуя полного ответа.

Миссис Стрингем выжидала: казалось, ее взгляд, все ее лицо осторожно прощупывает его. Затем она ответила, и ответ ее был странен:

– Она даже ни разу вас не назвала. Мы вообще не разговаривали.

– Все три дня?

– Больше никогда не упоминала, – просто продолжала миссис Стрингем, – будто все кончено. Даже ни одним неясным намеком.

– О, – произнес Деншер, начиная яснее ее понимать. – Вы не говорили обо мне?

– О чем же еще? Не более, чем если бы вы уже умерли.

– Ну что же, – ответил он, мгновение спустя, – значит, я умер.

– Тогда и я тоже, – ответила Сюзан Шеперд, роняя руки на свой ватерпруф.

Это был тон, мгновенно породивший сухое отчаяние и в этом холодном месте, где не было живой жизни, кроме жизни, что оставила после себя Кейт – ощущение ее присутствия, между прочим, через мистические каналы, вероятно, уже проникало в гостью Деншера, – ясно представивший обоим все бессилие их ухода в мир иной. Прямо сказать, у Деншера не нашлось ничего, что он мог бы этому противопоставить, – совершенно ничего, кроме как снова спросить:

– Она умирает?

Однако вопрос заставил Сюзан повторить только, будто слова его были непристойно грубы и причинили ей физически ощутимую боль:

– Так вы знаете?

– Да, – наконец отважился он. – Я знаю. Но меня поражает, что вы это знаете. У меня нет права ни вообразить, ни сделать заключение, что вам все известно.

– Вы имеете право, – заявила Сюзан Шеперд. – Я же все равно знаю.

– Все?

Глаза ее, сквозь вуаль, продолжали настаивать.

– Нет, не все. Поэтому я и пришла.

– Чтобы я на самом деле вам все рассказал? – После чего он, пока она колебалась с ответом, и это его тронуло, произнес с сомнением и почти со стоном: – Ох, ох!

Теперь его внимание обратилось от собеседницы к самому месту, где проходила их беседа, – ведь оно было частью его самого, того, что происходило в самом его существе; оно было ветхим обиталищем, священным вместилищем – более, чем когда-либо раньше, – того факта, которым он реально владел, факта, прямо связанного с тем, почему он снял эти комнаты. Такое было не для рассказа, однако Сюзан Шеперд оказалась так неоспоримо замечательна, а это вполне могло быть эффектом ее знания обо всем, что влияние этого, как видно, уже начинало сказываться. Деншер видел, и это его растрогало, – она пришла не затем, чтобы судить его, – она, пожалуй, пришла, насколько могла решиться на это, – чтобы его пожалеть. Это выявляло урон, понесенный ею самой, или, во всяком случае, ее горе и позволило ему почувствовать, в приливе дружелюбия, что ему приятно быть с нею. Прилив дружелюбия усилился, когда Сюзан встретила его стон утешительным:

– Мы с вами в любом случае – если это имеет значение – будем вместе.

Ее устами говорил его собственный добрый порыв.

– То же самое осмелился подумать и я. Это имеет значение. Большое.

Сюзан Шеперд в результате ответила ему без слов, что он всегда может думать как хочет, и это освободило его – ведь он постоянно опасался сделать что-нибудь не так, – позволив почувствовать, что страх его покинул. Облегчение было огромным, ибо ее поддержка вернула ему нечто драгоценное, то, что прежде, в усилии удержать, он выпустил из рук. Он припомнил, как Кейт однажды сказала ему, с уникальной, свойственной ей дерзостью мысли и на основаниях, какие он тогда еще не успел толком измерить, что миссис Стрингем – особа, которая не поморщится и глазом не моргнет, услышав необычайно откровенное признание: то был как раз один из случаев подтверждения этой дерзости мысли.