Крылья голубки полностью

И тут он к тому же снова увидел, каким сокровищем оказалась для него Сюзан Шеперд. Она не иначе как охраняла его прежде, она охраняла его и теперь. В обильном общении с подругой своей юности она до сих пор, как стало ему ясно, не удостоила ее сведениями, его компрометирующими. Акт отречения от него Милли она явно изобразила как результат ухудшения ее состояния; налет лорда Марка упомянула как нечто и без нее, вероятно, им известное, так что никому не могло показаться, что она что-то скрывает; однако она воздержалась от объяснений и ассоциаций, и на самом деле, насколько ему было известно, – святая пуританская душа! – она даже изобретала достойные одобрения вымыслы. Так и получилось, что ему стало совершенно легко и просто. Так и получилось, что, вечно покачивая в не оставлявшем его беспокойстве перекинутой через колено ногой, он откидывался на спинку глубокого, обитого желтым атласом кресла и принимал изливавшееся на него утешение. Правду сказать, она – тетушка Мод – задавала ему вопросы, каких не задавала Кейт, но в том-то и заключалась разница, что от нее такие вопросы приходились ему по душе. Из покинутой им Венеции Деншер привез с собой решимость считать, что Милли для него уже нет на свете, – это был единственно мыслимый для поддержания его духа способ пережить время ожидания. Он покинул ее потому, что ее это устраивало и, как выражаются в Америке, не ему было «заходить дальше» положенного, что налагало на него еще более острую необходимость разобраться, как ему быть с самим собой в этот период. Тревожное ожидание причиняло ему невыносимую боль, но он не хотел придавать этому значения: менее всего он мог бы желать стать нечувствительным к страданиям Милли, однако он жалел, что не удается забыть о ее терзаемом муками сознании, распятом, как он представлял себе, на кресте ее болезни. Зная все, вынужденный оставаться в Лондоне, пока болезнь продолжалась, – как мог он жить с этим знанием? – оно делало его дни невыносимыми. Поэтому его намерением было убедить себя – каким-то способом, о котором он упоминал весьма туманно, – что смысл ожидания уже исчерпан.

– Что же фактически, – взволнованно рассуждал он, – остается мне дальше делать? Позвольте мне считать, что все это уже закончилось – как это может в любой момент случиться – и я снова стану пригоден хотя бы кому-то, хотя бы для чего-то. А так, как есть, я ни к чему и никому не пригоден, и менее всего – ей.

Он, соответственно, попытался это осуществить, насколько мог выдержать испытание, требовавшее мрачно шествовать повсюду с плотно закрытыми глазами; но его намерение было выполнено, как легко догадаться, без большого успеха и со столь же малой последовательностью. То, что он пребывает в тревожном ожидании, крылось фактически за всем, что он делал; и не было нужды слишком тщательно разбираться, чтобы понять, что если он все больше нес, как он сам это называл, к миссис Лоудер, то причиной тому было именно тревожное ожидание.

Она помогала ему держаться все время, пока проявляла умную чуткость, – и он мог видеть, что она интуитивно догадывается, чего он хочет, – а именно чтобы она не настаивала на реальности их тревог. Самым существенным приближением Деншера к успеху стало, таким образом, то, что он, за неимением ничего лучшего, оказался пригоден тетушке Мод; ее общество успокаивало ему нервы, хотя они, оба вместе, лишь делали вид, что выпроводили свою трагедию вон. Они говорили об умирающей девушке в прошедшем времени; они не произносили ничего хуже того, что она была невероятно значительна. С другой стороны, однако, – и это не способствовало полнейшему умиротворению Деншера – они оба уверенно соглашались, что «значительна» и есть то самое слово. Именно это – такое признание – делало Деншера наиболее однообразным: в беседах с нею он постоянно возвращался к этому, говоря об этом, старался затянуть время и, в частности, как мы заметили, описывал свое величайшее личное впечатление так, как никогда не описывал его Кейт. Было прямо-таки похоже, что тетушке Мод доставляет удовольствие такое совершенство страдания: она сидела перед ним, словно смотря сцену в пьесе, которую он не мог не представлять ей, как могла бы сидеть в задних рядах партера или на балконе жена достойного горожанина и смотреть спектакль, заставляющий зрителей плакать. Сильнее всего ее волновало то, как, должно быть, бедная девочка хотела жить.

– Ах да, правда – она хотела, она так хотела! А почему бы, ради всего святого, ей этого не хотеть, когда у нее было столько всего, что наполняло ее мир? Да только денег одних у нашей дорогой бедняжки, если не слишком отвратительно с моей стороны упоминать об этом в такое время…!