Ребятишки со всех ног бросились к кадке с водой, но честь напоить незнакомого гостя выпала рыженькому, в красной рубахе.
— А вы откуда, дядя? — спросил он, подавая Дмитрию ковш с водой.
— Из района.
— Проверять? — не давая Дмитрию опомниться, почти допрашивал рыжий.
— Так точно.
— А-а-а, — протянул рыженький, почесывая правой ногой левую. — Я сразу догадался, что вы проверять приехали.
После обеда мужики запрягли лошадей в косилки и уехали со стана. Вслед за ними отправились копнить сено бабы. Пришпоривая голыми пятками бока исхудалых лошадей, покинули бригадный стан и ребятишки-копновозы. Стан сразу словно вымер. Остались одна повариха да дед Трепезников, который, как и раньше, до войны, обедал последним.
Почти совсем беззубый, он ел медленно, перекатывая с десны на десну размоченную в похлебке ржаную корку.
— Ты бы, парень, отдохнул с дороги. Поди, чай, натрудил ноги-то. Десять верст по такой жаре да с непривычки — дело не шутейное. Иди в избу, там прохладно, прикорни часок-другой, а под вечер, по холодку, — домой. Сам-то будет только через три дня, а то и до понедельника не жди. С ним это бывает.
— Спасибо, дедунь. Оно и верно, что отдохнуть надо, ноги страсть как гудят. Давно постольку не ходил.
— А ты где сейчас работаешь-то, Егорыч? — шамкая беззубым ртом, спросил старик.
— В Москве.
— Это кем же? Поди, в больших начальниках ходишь?
— Всяко приходится.
— Оно и видать… — Старик почесал свалявшуюся бороду. — А Евлашиху-то сразу узнал.
— Ну как же не узнать. На лбу у нее такая отметина, что из тысячи узнаешь.
Дед ребром ладони смел на край стола хлебные крошки, стряхнул их в другую и ловко бросил в рот.
Дмитрий прошел в избу. Там стоял холодок. Все те же, что до войны, нары по стенам. На них душистое сено. В изголовьях подушки, котомки… Дмитрий огляделся, закурил. Через единственное маленькое оконце, выходящее на березовый лесок, свет скупо проникал в избу. «А может быть, это и хорошо. В полумраке отдыхать лучше», — подумал Дмитрий. Заплевав окурок, он разулся, поставил ботинки так, как их ставят солдаты в казармах, и лег на нары.
Заснул быстро, словно провалился в мягкую душистую прохладу. А через три часа (хотя ему показалось, что он только закрыл глаза) Дмитрий услышал за окном тарахтенье мотоцикла. «Может, бригадир вернулся?» — подумал он, не открывая глаз.
Но это был не бригадир. Это был Сашка Шадрин.
Положив на плечо Дмитрия руку, он тихо будил его:
— Мить, вставай… Слышишь, вставай.
Дмитрий открыл глаза:
— Ты как здесь очутился?
— Поедем домой.
— Зачем?
— Семен Реутов просил срочно зайти к нему. Завтра утром уезжает в командировку. Надолго.
Дмитрий обулся. Молча выкурили братья по папиросе. Молча вышли из избы.
Прощаясь с дедом Трепезниковым, Шадрин сказал:
— Ну, дед, живи еще сто лет. Да за Евлашихой посматривай.
Старик что-то ответил, но Дмитрий не расслышал его слов, они потонули в тарахтенье мотоцикла.
Выехали на большак. Сашка сразу же свернул на незнакомую проселочную дорогу.
— Ты куда это?
— Поедем через Барабаши.
— Зачем такой крюк?
— Так нужно. Так советовал Семен.
Встречный тугой ветерок, настоянный на скошенном разнотравье, приятно холодил лицо, врывался за ворот рубашки, льдисто скользил под рукавами. Еще холоднее было на душе…
— Да, брат, невеселую ты мне историю поведал, — помолчав, сказал Семен Реутов и пододвинул поближе к Дмитрию сковородку с яичницей. — Не думал я, что скатится у тебя со счастья вожжа. Хорошо, что в МГК глубже копнули. А если бы решение райкома оставили в силе — пиши пропало. Что теперь думаешь делать? Зачем приехал?
— Думаю поступить работать.
— Куда? — Семен выжидательно посмотрел на Дмитрия.
— Разве на селе мало дел? Школа, редакция, детдом…
Семен ухмыльнулся:
— Что ты будешь делать с дипломом Московского университета? Прокурор здесь есть, да тебя и не поставят; судьи выбраны и работают неплохо. Штаты учителей укомплектованы. Лектором в райком с выговором не возьмут. Что же остается? Крутить в типографии печатную машину? — Семен налил в стопки водки. — Давай по махонькой. За все хорошее.
— Не буду. Эта гадость вызывает у меня отвращение. Ты же знаешь, я и раньше ею не увлекался.
— Нет, все-таки выпей… В гостях у меня бываешь не так уж часто. — Обернувшись в сторону кухни, Семен окликнул жену: — Оксана, у тебя где-то грузди соленые были? Давай-ка их на стол.
— Да что ты выдумал!.. — донесся из кухни виноватый голос Оксаны. — Уже неделю, как кончились, а ему все грузди.
— Ну сходи к бабке Регулярихе, у нее всегда грибки водятся. Скажи, что я заболел, ничего в душу не идет.
— Будет тебе молоть-то… Секретарь райкома комсомола ходит попрошайничать по улице: видите ли, закусить ему нечем.
Дмитрий окинул взглядом стол, на котором стояли тарелки с ветчиной, солеными огурцами и огромная сковорода с яичницей, хлеб, нарезанный крупными ломтями.
— Стол царский. Чего тебе еще?
— Нет, Митя, — перевел на другое разговор Семен. — Я бы на твоем месте поступил по-иному. Тем более у тебя такая преданная жена. Случись беда — пойдет за тобой на край света.
— Что бы ты сделал?
