А в лоб датским позициям уже заходили пехотные каре. А большая батарея уже поворачивалась, формируя клин: половина стволов на один фланг датчан, вторая половина — на другой. Командующий артиллерий армии генерал Бороздин жонглировал сотнями ядер и бомб, выкашивая датские линии фланкирующим огнем. «Близнята» и легкие пудовые единороги подпрыгивали от возбуждения: столько целей, такой успех! Они шипели, остужаемые уксусом, и окутывались едким дымом. И не смолкли, даже когда оказались закрыты дружескими зелеными спинами пехотинцев.
Наоборот. Стрельба через головы своих войск была излюбленным приемом генерала Бороздина. Целью маленьких «близнят» стали спешащие на помощь первой линии датские резервы. Их более тяжелые и дальнобойные собратья-единороги, устроенные каждый на собственном лафете, стали выхаркивать легкие пылающие снаряды-брандскугели. Секретное новоизобретенное оружие — негасимая зажигательная снасть с кошкой-крюком. Такие по всей Европе еще расходовались экономно, а батареям выдавались под личную расписку королей. Их целью были обозы. А среди обозов — ящики с зарядами. Обычно они были недосягаемы для огня, разве только те, что непосредственно сопровождали батарею. Основной же запас оставался в тылу.
И только когда вдали поднялась полуденная зарница и стали вспухать облака пороховых разрывов, Бороздин велел брать орудия в передки. Наступала пора преследования.
Роль собирателя лавров в этом странном сражении выпала пехоте, которая подошла к месту боя, когда строй неприятеля уже рухнул и оставалось только решительным рывком закрепить успех, не дать датчанам собраться с силами.
Свою роль сыграло и то, что наиболее стойкая часть их армии, гренадерский корпус, вокруг которого обычно формировались разбитые части при неудачах, был полностью уничтожен.
Побежденным оказалось не за что зацепиться, а совершенно свежие русские каре быстрым шагом продвигались вперед, не останавливаясь для ружейного огня, а просто расчищая, где надо, дорогу штыками. И только когда закат и гудящие ноги русских солдат стали обещать отступающим передышку, генерал-аншеф Чернышев бросил вперед двадцать эскадронов легкой конницы.
Баглир метался по полю боя, и везде, где он появлялся, палаши и штыки миновали тех, кто бросил оружие. Рядом с ним болтался молчаливый Мирович, тоже поместившийся в «глаз бури». Даже палаш в ножны спрятал.
— Ты все слышал? Ну и как?
— По-моему, граф — поэт. Настолько сильный, что стал почти волшебником. А значит, нас ждет много галантно пролитой крови. И сейчас были только первые капли. Поэты, воплощающие свои мечты, очень кровожадны. Сужу по себе.
— А я? Я тоже — поэт?
— Нет, экселенц. По-моему, вы это уже переросли.
А потом был какой-то хутор, судя по карте — уже в Ютландии, колодец с воротом, старательно моющий голову в холодной воде Мирович. Испуганные взгляды хозяев. А что, если русские выглядят, как гиены после завтрака антилопой, с зубастыми мордами в слипшейся от крови шерсти, то, может, и детей едят? В старых летописях им и не такое приписывалось. А вдруг это правда?
— Господа казаки?
— Нет, — отфыркивается Мирович, — господа кирасиры… А казаки все зеленые и с вот такими большими зубами… И глаза маленькие и красные. А еще у нас есть башкиры, калмыки, киргизы. Тоже — чудо как хороши. Но мы их с собой не взяли. Далеко тащить.
Его понимали, как понимали соседей-немцев. И ему верили. А как не верить, если самый настоящий псоглавец в офицерском мундире сам мыл и чистил белую лошадь, а потом отпаривал и распутывал слипшиеся перья? И только после, напялив новый мундир, пошел к командующему армией.
Чернышев квартировал в таком же домишке неподалеку. Встретил — без парика, всклокоченный. Завел внутрь, показал охапку датских знамен. По многим успели пройтись сапогами и копытами, но потом, конечно, подобрали.
— Восемнадцать, — пояснил он. — И пушек взяли полста. Бороздин-то как доволен. Все, говорит, надо в единороги переплавить. Из одной датской пушки должно выйти три единорога того же калибра. Или по две пушки шуваловского образца. Благодаря вашему чуду, Михаил Петрович, война в Ютландии окончена. О чем я непременно и немедленно сообщу государю в реляции об одержанной победе. А вот на море, по донесениям, конфуз. Эскадру потрепало штормом, и она только собирается выходить в море. Вот я и думаю — а не передать ли вас в советники к адмиралу Полянскому?
То есть оставить на театре, тогда как прочие лейб-кирасиры вернутся в Петербург. А значит, лишить возможности присвоить себе победу. А чего, собственно, и ждать от свежего фаворита и руководителя тайной службы разом? Но для планов Баглира это было хорошо. Потому что его адъютанту необходимо было на время исчезнуть. И все, кто вернется в столицу, решат, что Мировича он прихватил с собой. А морякам и вовсе наплевать, один ли будет князь Тембенчинский бить баклуши на шканцах флагмана или еще одного дармоеда прихватит для компании.
