Кейзерлинг не был в русской столице уже давно. По Германии тоже не езживал. А значит, князя Тембенчинского не видал. Больше того — и слухов не доходило. А все потому, что посол газет не читал, ограничиваясь информацией из служебных сообщений. Ну князь и князь. Кажется, проходная пешка, выломившаяся в ферзи. За полгода — из безвестности к общеевропейской славе. Хорошо показал себя в датскую войну.
Поэтому образ преемника рисовался в воображении Кейзерлинга по аналогии с другими царскими фаворитами. Гудовича и Мельгунова, сновавшими через Польшу туда и обратно с дипломатическими миссиями, он видал. И собирался передать дела молодому еще человеку на середине четвертого десятка, с небольшим брюшком, с умными ранними залысинами, добродушному и наглому одновременно.
Баглир явился к дверям русского посольства один, вдоволь нагулявшись по варшавским улицам. От прогулки, кроме эстетического удовольствия, он получил неплохое представление о возможном театре борьбы — в первую очередь политической. И, если придется, военной. Город он осматривал, будучи скрыт под той самой стильной маской. Когда же ему надоело бродить без цели, а главное, когда вызванный перелетом голод стал совершенно нестерпимым, он начал спрашивать у прохожих на своем лающем немецком языке, где можно найти русское посольство. И после изрядного анабазиса обнаружил нужный дом.
Тут он снял маску, и секретарь посольства, который газеты читывал, немедленно его узнал. Заглянул для проформы в бумаги и проводил к Кейзерлингу. Если бы к тому пришла сменщицей известная старуха с косой, посол был бы потрясен меньше. По крайней мере, эта гостья пришла бы не слишком рано.
Почему старик не помер на месте, неизвестно. Сперва схватился за сердце, потом за пузырек с нашатырем.
— Я-то думал, меня уже все знают, — виновато потупившись, сказал Баглир, — но теперь понимаю — славы пока пожал недостаточно. Хотя с меня уже и лубки печатают. И, что радует, ни одна сволочь в антихристы пока не записала! Может быть, потому что в церковь хожу исправно. Хотя и вижу — все у меня впереди. А бумаги мои вот…
Кейзерлинг дрожащими руками раздергал аккуратный свиток.
— Я не вижу своего отзыва, — недоуменно сообщил он.
— Это оттого, что его там и нет, — объяснил Баглир. — Я прислан не на смену, а в помощь. Дипломатического опыта у меня никакого, но, если возникнет необходимость стучать кулаком по столу и показывать зубы, — я к вашим услугам.
Кейзерлинг улыбнулся. Этого, собственно, Баглиру и надо было. Почему-то людям, отошедшим от первого испуга, его внешность казалась располагающей. Некоторые дамы находили ее очаровательной. Как у человека вызывают непременно положительные чувства почти все куньи и их дальняя родня — тюлени, киты и дельфины. С другой стороны, люди снова казались ему довольно симпатичными существами. И посол в Варшаве не был редким исключением.
— Мне кажется, с вами можно варить кашу, князь, — сказал этот достойный представитель своего вида.
— Не столько варить, сколько заваривать, — уточнил Баглир, — а это теперь неизбежно. Не могли бы вы мне обрисовать положение в стране и в городе, охарактеризовать людей, влияние которых существенно?
Кейзерлинг поморщился:
— Влияние тут есть у любого депутата на сейме. Заявит свое liberum veto, и все решения сессии побоку. Все прочие делятся не столько на партии, сколько на фамилии. А у тех есть как минутная политика, так и давняя вражда. Сторону России сейчас держат Чарторыйские, род очень богатый, а значит, и сильный. На деле же просто хотят провести своего в короли. Так что вернее будет сказать, что это мы держим за князя Адама. Обсуждали и Станислава Понятовского, его двоюродного брата, который чуть помоложе, поглупее и позволил бы старшим в роду собой командовать, — да вот только он до сих пор дуется на Россию. Известно, бывший любовник императрицы Екатерины. Князь же Адам Казимир хотя бы человек приличный: твердый, проницательный, невзирая на молодость, уважаемый равно друзьями и врагами. Прочие роды побогаче, кого нелегко купить, сбились вокруг молодого саксонского курфюрста. А намекни мы, скажем, гетману Браницкому, что хотели бы видеть королем его, — живо отстал бы он от саксонской партии и стал бы за нас. Тогда Чарторыйские подались бы к саксонцам. А на словах, конечно, все почти как в Англии — партия реформ, партия охранителей старины. И еще — голосование ничего не решит из-за того же veto, так что победит та партия, которая выгонит из страны всех соперников. Франция и Австрия, хоть и поддерживают Саксонию, но не в той форме, чтобы воевать. Потому ограничатся мелкими гадостями. Так что, князь, вы рано приехали. Надо было — к самым выборам и сразу с солдатами.
— А диссиденты?
Вот тут посол крепко скривился. Да было отчего.
