По тому, как взволновался Выводков при упоминании о крыльях и как не похоже на обычное было его поведение во все время беседы, Гервасий убедился, что полученный когда-то в детстве жестокий урок ничему юношу не научил. «Ладит, — твердил он по дороге домой. — Как пить дать — ладит… А хитрющий, остерегается… Особливо тот — старый хрыч. Прямо как есть наседка. Так и норовит глаза выклевать… Однако возьмешь, Никешка, меня в споручники. Ужотко поработаем…»
На другой день, как только Анисья ушла из дому, Никодим принялся подробно выспрашивать у Никешки, кто этот Гервасий. Больше всего ему хотелось доискаться причины, побудившей почти старика рубленника набиваться к юнцу Никешке в товарищи.
— А как мы, дедко, с тобой? — рассмеялся Выводков.
— Так, значит, он учит тебя… Чему же, а?
Юноша пристыженно отвернулся в сторону.
— Не, я так… Ничему не учит…
Оба долго, напряженно молчали. Вдруг Никодим поднялся с сенничка.
— Знаю, зачем уходишь ночами. Крылья ладить уходишь… Нишкни!.. Мне ли не знать тебя? Всего тебя вижу. Прост ты… От простоты и погибнешь… Ладишь крылья?
— Лажу… Да не даются они.
— И не надо. И пожги… Все пожги, чтоб ни-ни, ничего не осталось. Жги, покудова… тебя не сожгли… Не верь Гервасию, темен этот человек…
Никешка впервые по-настоящему озлился на монашка.
— Сам со мной ладил те крылья, а как изловили меня — устрашился.
И, потеряв власть над собой, заорал:
— А я не страшусь! Жгите! Нате! Хватайте, коли злодеем почли меня! А какой я злодей? Какой святотатец?!
Чем усердней молил его Никодим успокоиться, тем строже становился юноша.
Наконец, замирая от страха, что крики может услышать кто-нибудь посторонний, Никодим отважился на последнее средство: опустился на колени и поклонился в ноги Никешке.
— Ради Христа… Ради матери… Никеша… Голубок… Какой подвиг — погибнуть зря? Опомнись! Никеша…
Никодим — маленький, высохший, желтый, как придорожный сломанный кустик, — показался Никешке таким беспомощным, брошенным на произвол судьбы человечком, что вся злоба его враз развеялась.
— Прости!.. — вырвалось у Никешки. — Встань… Родименький, встань!..
Он на руках переложил старика с пола на сенничек, уселся подле него и по его просьбе без утайки рассказал все, что удалось ему сделать для постройки крыльев.
— В сарае, значит? — переспросил Никодим. — В дупле?
— Да, дедко. В дупле. Видишь, я не на рожон лезу, остерегаюсь…
— Прост… Как был дитей, так и остался. Прост, голубок мой…
— Как же быть? Сжечь?.. Не могу! — тряхнул головой Выводков. И, чувствуя, что озлобление снова закипает в груди, заговорил, точно оправдываясь: — Сжечь легко. А потом что? Потом меня всю жизнь будет жечь мука смертная. Злей огня будет жечь… Не могу… Не, не могу я без думки моей… Лучше — на костер!
С неизбывной любовью поглядел монашек на Никешку.
— Так, голубок, и держись… — вдруг выпалил он, забываясь. — До последнего. Однако зря тоже в костер прыгать негоже.
— Так как же мне быть?
Никодим снова встал с постели и возложил трясущуюся руку на голову юноши.
— Во имя отца и сына и святого духа, — произнес он твердым, не допускающим возражения, голосом. — Благословляю тебя на божье дело. Пускайся в бега…
— Что?! — воскликнул Никешка.
— Благословляю на подвиг. Беги в Москву. Там выдумщиков не бесами почитают, но умельцами добрыми. Крадучись, темными лесами, иди да иди… Благослови тебя бог…
И Никодим зарыдал.
— Прощай, голубок мой! Прощай, надежа моя… А мне без тебя… Нет, не жилец я теперь… Прощай! — И, собрав последние силы, рухнул на колени перед красным углом.
Когда вернулась Анисья, Никодим был уже мертв.
Страшно было отважиться на побег в зимнюю пору. Что могло ждать одинокого Никешку в лесу? Неминучая смерть… Вот и пойми тут покойного Никодима. Одной рукой крепко-накрепко удерживал Никешку: зря, дескать, не прыгай в костер, а другой — благословил на верную погибель… Да к тому же еще заповедал непременно сжечь все плоды тайных трудов… Разве можно уничтожить то, что стало неотъемлемой частью души? Никогда, ни за что! Единственное, что оставалось, — не ходить в сарай по ночам и терпеливо ждать, как обернется дело весной. Благо она была уже не за горами.
Вместе с Никешкой томительно дожидался теплой поры и Гервасий. После смерти иконника он почти не разлучался с Никешкой. Утешливые слова, сочувственные глубокие вздохи и к тому же искреннее преклонение перед умельством Никодима — скоро растопили мягкое сердце Выводкова. Какой ему Гервасий враг? У каждого из них своя дорога. Да разная ли? А может быть, настанет час, они и рядком пойдут. То-то сетует Гервасий, тоскует по странствиям. Точь-в-точь как когда-то монашек. Скучно ему на одном месте сидеть. Как где отработает, так его уже снова тянет куда-то. «Шел бы да шел, — говаривал он. — Искал бы да искал… А чего искал — и самому невдомек». Ей-ей, напрасно Никодим взъелся на пришлого человека. У страха глаза велики!
