— А я чаял — судьбу нашел, — произнес он чужим, сдавленным голосом. — Что ж, не вышло… Думал, век с тобой буду… — Он поклонился обмершей девушке до земли. — Не поминай лихом. Прощай.
Она покачнулась, готовая упасть.
— Христа для! Никешенька, родименький, солнышко! Ведь погибнешь. Сам говоришь — сожгут на костре…
Никита ничего не ответил, только стиснул зубы и ушел в пещеру. А когда вышел оттуда, Фима попыталась было остановить его, но, не выдержав холодного взгляда, бессильно уронила голову на грудь и заплакала.
Выводков быстро, почти бегом, пустился вон из оврага.
— Никеша! — отчаянно закричала Фима. — Останься! Никеша!
Он покорно вернулся и положил руки ей на плечи.
— Ты не подумай чего… Сам бы вовек не ушел… Да не волен я в себе, одержимый я. Мне без думки моей — как пчеле без цветка… Нет, Фимушка, пропадешь ты со мной, погублю тебя… Лучше уйти мне…
Ее льняная голова чуть приподнялась, но сейчас же склонилась на покатое полудетское плечико.
— Твоя воля… Только не за себя страшусь, — всхлипнула она. — Тебя жалеючи говорю… Никеша, не надо, сожги их.
Выводков, вздохнув, пристально поглядел на девушку. Жить бы и жить им неразлучно до самого гроба! Да нет, не судьба.
Она переступила с ноги на ногу, робко приникла щекою к его груди и потом заглянула ему в глаза. Взгляд ее, обычно тихий, покорный, преисполнился тем готовым на любую жертву состраданием, которое свойственно разве только одним матерям.
— Отрекись! — взмолилась она. — Лучше меня брось, только отрекись от крыльев. Отрекись и иди куда хочешь… один… без меня…
Никита безнадежно покачал головой. «Легко молвить: «Иди»! А куда? Где укрыться от беды? Куда ни сунься — всюду наткнешься на вотчинников и приказных людей. Говорят, Москва привечает умельцев. А каких? — вот вопрос. На авось туда тоже не сунешься. Там небось тоже найдутся костры для святотатцев».
— Ну и пускай! — крикнул Никита. — А не отрекусь! Сказал — и все тут. Довольно!..
Фима выпрямилась, высоко подняла голову.
— Не пущу… Где ты, там и я. Жить будем вместе и помирать вместе! В этом я даю тебе нерушимую клятву.
К концу второго года работ новые палаты были почти готовы. В Петров день Тукаев пришел в сопровождении дворецкого полюбоваться стройкой. Староста повел его по винтовой лестнице на кровлю. Боярин остановился в восторженном изумлении перед шатрами[8]. Причудливая резьба так и играла, так и переливалась, словно вся она состояла из непрестанно перемежавшихся многоцветных струек. А шатры были до того легкими, что боярин невольно воскликнул:
— Летят!.. Садись — лети!
От этих слов Никита почувствовал внезапно горячую сухость в горле.
— В землю зачем? — прищурил боярин желтые узенькие глаза. — Уставился зачем? — И, как показалось Никите, весьма двусмысленно ухмыльнулся: — Хорошо бы… ге-ге-ге-ге… крылышки сюда мельничные. А?..
Он потер указательным пальцем жирный нос и лукавым шепотком спросил, готово ли мельничное крыло.
Выводков оцепенел.
— Молчишь?.. Захворал никак? Показывай дальше.
Большие окна и высокие потолки немного смутили боярина: это было слишком просторно для глаза, сызмальства привыкшего к сводчатым полутемным клетушкам. Но едва он ступил на огороженное балясами гульбище[9], как снова не мог удержаться от восторга.
— Чудо! Ей-ей, чудо!..
Вблизи по широкому полевому приволью, точно по морю, перекатывались мягкие волны спеющей ржи. В них плескались, то ныряя, то взлетая на гребень, синие васильки. Над полем тут и там прозрачными облачками реяли голубиные стайки. В стороне, исполинскою сулеей с золотисто-зеленою расписною каймой по краям, дымился глубокий овраг.
— Мое, а не узнаю! Почему?.. А? Ну да. Да, да. Туман — пар… А сосна, где сосна?
У Никиты заломило в висках. Он заметно изменился в лице. «Узнал! Проведал, пес жирный!»
— Ты чего? Снова хворь?
— Ничего, благодетель… — пробормотал Никита. — Малость будто грудь ломит…
Тукаев ткнул его пальцем в подбородок и уставился в глаза.
— Сосенка-то, а? Памятна? Ну, ну, ну! Прямо гляди… Чего уж, молодость. Сам такой был… Чмок-чмок — и… ге-ге-ге-ге!
«Фу-у, гора с плеч! Слава богу. Вот он о чем! — сообразил, облегченно вздохнув, Никита. — Думает, что я бегаю в овраг для встреч с Фимой… Ну и пусть так думает».
Тукаев провел кончиком языка по нижней губе, зевнул и переменил разговор.
— Кубки. Не забудь. К завтрему, — приказал он. — Изузорить их. Чтобы ахнули гости… Чтобы слюнки глотали. Умеешь так-то? У меня будешь доделывать. В хороминах у меня.
— Ублажу, благодетель.
— То-то… Ступай!
Издалека внезапно донесся неясный шум. И в ту же минуту на улицу высыпала вся деревня.
— Скоморохи! Скоморохи пришли!
Вскоре началось комедийное действо. Взвыли сурны[10], дудки, сопелки, заблеяли овцы, замычали коровы, завыли волки, залилась оглушительным лаем гончая свора. Это ряженые лицедеи бесновались уже вокруг черной с белой каймой домовины[11].
Вдруг домовина задвигалась и перевернулась вверх дном.
— Кто, предерзкий, посмел мой сон потревожить?! — раздалось чье-то злое рычание. — Ниц! Изничтожу всех! Прахом развею!
