Так или иначе, а потешные хоромы были сделаны на славу. И до того они понравились боярину, что тот воскликнул:
— Ах ты, господи! Чудеса… Проси, чего хочешь!
Выводков прижал руки к груди.
— Всем доволен, об одной милости попрошу.
— Проси, проси.
— Отдай за меня дочку Онисимову.
— Ее? На, бери, — просто, без раздумья, согласился Тукаев, как без раздумья отдают ничего не стоящую, ненужную вещь.
Никита поклонился боярину в ноги и, полагая, что пора уходить, сделал шаг назад. Но Тукаев задержал его.
— Мало просишь… Жалую ее сенной девкой к боярышне. Скажи ей: прощает боярин.
И, пристально поглядев на просиявшего рубленника, прибавил:
— Онисима — в отхожий промысел. Тебя — старостою. Ступай!
Поутру новый староста во главе рубленников отправился в рощицу, отведенную под постройку палат.
— Руби лес, брателки! — залихватски присвистнул он и первый взмахнул топором. — Во как мы чешем — не гляди, что криво повязаны! Рраз! Е-ще! Ну-ка, покажем, как мы за работою зябнем, за обедом потеем… Рраз! Еще рраз!
Легко было работать с Никитой. «Этот зря не обидит, — говорили между собою рубленники. — Хоть и старостой стал, а не возомнил». «Свой брат — простецкий». И то была чистая правда. Выводков ничем не давал людям чувствовать своего старшинства. Даже в тех случаях, когда кто-либо начинал отлынивать от дела, он не бранился, а старался удачным, сказанным в «кон» замечанием пристыдить нерадивого и заставить его взяться за ум. «Что ногой ветер пинаешь? — спросит он у одного. — Ветер и без пинка свой урок справит». Или: «А у тебя, брат, — заметит он другому, — ей-ей, тень спать улеглась. Может, и ты маленько поспишь?» Скажет и снова со всем усердием начнет размахивать топором…
Вечером прямо из рощицы Никита спешил к Онисимовой избе. Там на крылечке его неизменно поджидала Фима. Она по милости боярышни Марфы, знавшей о ее скором замужестве, все еще оставалась дома, у матери. С каждым днем девушка все крепче привязывалась к жениху. При нем она чувствовала себя счастливейшей в мире. Выводков тоже души не чаял в суженой. И каких только он сравнений и нежных слов не находил для нее!
— Вот по осени, как примем венец, — поделился он как-то с Фимой, — я такую построю избу — Любо-дорого взглянуть!
— Где ты, там и мне любо-дорого, — прошептала она. — Лишь бы не разлучаться.
Легко сказать — не разлучаться! Никита что угодно посулить может, только не это. Велика любовь его к Фиме, все, все отдаст за нее, лишь от одного не отступится: от заветной думки своей, которая начинала снова все чаще беспокоить его. «Авось дело и без побега уладится, отпустил бы только боярин в Москву, на оброк, а там что будет, то будет», — подумал Никита.
Увидев, что девушку встревожила набежавшая тень на его лицо, он ободряюще улыбнулся.
— Какая такая разлука? Бог с ней, с разлукой.
И снова, забывая все на свете, кроме любимой, он с жаром заговорил:
— Гляжу на тебя — и видится лес. Лес по первой вешней поре. Кругом все в зимнем унынии, ан невзначай кустик зеленый. Один среди всех. Уж больно ты, лебедушка, с тем кустиком схожа…
Так, беседуя, они не заметили очутившегося перед ними дворецкого.
— Совет да любовь! — ухмыльнулся тот. — Проклаждаетесь?
— К нам милости просим, — пригласила вышедшая на голос старуха. — Не обессудь.
— Есть когда лясы с вами точить, — с холопской чванливостью передернул плечами дворецкий. — Жалуй-ка, девка, к боярышне.
— Сейчас? — огорчилась Фима.
— Как твоя воля, — съязвил посланец и тут же топнул ногой. — Ну, ходи, коли велено!..
Никита напрасно ждал невесту, она не вернулась домой.
Была глубокая звездная ночь, когда он покинул Онисимову избу. В том, что Фиме приказали отправиться в хоромы, не было ничего удивительного. Когда-нибудь должно же было это случиться. Но кто ж его знает, что может случиться? А если Тукаев повелел Фиме идти в сенные девки для того, чтобы держать ее поближе к себе? Мало ли что взбредет ему на ум? Человек высоких кровей, все дозволено…
Ночь была ясная, теплая, тихая. Ни ветерка, ни шороха травы, ни шелеста листьев.
— Где ты, Фима? — горько вздохнул Никита, остановившись за околицей и залюбовавшись далекой высью.
Небо показалось темно-фиолетовой, вверх дном опрокинутой чашей. В ней на невидимых нитях слабо держались мерцающие золотистые звезды. Нити время от времени обрывались, и тогда звезды куда-то падали, пропадали, оставляя за собой на мгновение расплавленную серебряную тропинку. Там и здесь плыли в небесном просторе призрачные голубиные стайки — матово-белые облачка.
— Эх, с Фимой бы туда, в поднебесную! — проговорил он. — Я да она, и никого боле… Одни мы, од-ни!..
Он зажмурился и качнулся из стороны в сторону. Одна рука легко и плавно разгребала воздух, другая словно обнимала кого-то… И почудилось, будто плывет он над землей, поднимается все выше и дальше. Он и она… Под ногами — облака, над головой — беспредельный простор… Еще немного — и Никита коснется дна опрокинутой темно-фиолетовой чаши… Он сделал небольшое усилие… и очнулся.
