С начальником ВВС мы встречались впоследствии много раз, но в кабинетах — лишь вечером или ночью, днем же виделись в конструкторских бюро, на заводах и аэродромах. Ничего не протоколировали во время этих встреч. Тем не менее все согласованные решения, чрезвычайно важные и серьезные, неизменно выполнялись.
Подъезжая к Москве по железной дороге со стороны Курска более полувека назад, пассажиры видели каменную ограду с огромными буквами: «Арматурный завод и фабрика манометров Гакенталь». Хотя никакого Гакенталя уже не было, название осталось. А за оградой располагалась, по существу, мастерская, несколько расширенная в годы первой мировой войны, так как она работала на оборону. Теперь на этом месте стоит московский завод «Манометр», в основном выпускающий сложные приборы для контроля и регулирования теплотехнических процессов.
Сюда, на «Арматурный завод и фабрику манометров Гакенталь», в конце прошлого века и тянулись крестьяне из близлежащих деревень, в том числе и из села Михайловского, где я родился. Расположено оно близ платформы Битца, на шоссе Москва — Серпухов. Теперь это рядом с кольцевой дорогой, а раньше село находилось в 20 километрах от столицы. На завод Гакенталя вместе с односельчанами пришел работать медником мой отец — Иван Матвеевич Шахурин.
Он был малограмотным, с трудом мог писать и читать, но, обладая завидным трудолюбием и крестьянской хваткой, стал хорошим специалистом. Медницкое дело знал крепко, и за это на заводе его очень ценили.
Под стать отцу была и мать — Татьяна Михайловна. Природа наградила ее удивительными душевными силами, даром внутреннего такта. Я был старшим из детей. Мать много трудилась. Спала не больше пяти-шести часов в сутки. Не помню ее без дела: то готовит еду, то стирает или чинит одежду, то моет нас. Мы очень любили маму и старались облегчить ее повседневные заботы. Если старший мог уже колоть дрова и мыть пол, то следующий сын ухаживал за младшим. С детских лет нас приучали к труду. Самостоятельными мы стали, когда в январе 1915 года отца призвали в армию — шла первая мировая война, — и на мать легли все заботы о семье.
Работать по найму я начал с тринадцати лет — в мае 1917 года поступил учеником в электротехническую контору И.Г. Заблудского, которая помещалась на Кузнецком мосту. На небольшой площади, откуда начинается Кузнецкий мост, стояла церковь, а в глубине, с левой стороны, был дом в два этажа с подвалом. Его и занимала эта контора с вывеской, тянувшейся метров на десять. Работая в городе, да еще в такое бурное время, я как бы перешел на следующий курс своих жизненных университетов. Хотя мой дооктябрьский производственный стаж составлял всего шесть месяцев, но эти месяцы значили для меня очень много. Контора выполняла заказы на предприятиях и в квартирах. Кроме того, оптом и в розницу торговала электротехническими товарами. Когда случались вызовы, я уходил с электромонтером как его ученик и помощник. Остальное время помогал продавцам.
Один из них, Константин Иванович Большаков, молодой, всегда хорошо одетый, располагавший к себе, по своим взглядам был убежденным большевиком. Другой, Александр Иванович Цыганков, лет пятидесяти, полный, с пышными скобелевскими усами и стрижкой бобриком, обычно в мундире без погон и лакированных сапогах, до поступления в контору служил в полиции. Он абсолютно ничего не делал, хотя и числился продавцом: ходил по залу, заложив руки за спину, или сидел в кресле и дремал. Думаю, что хозяин держал его, как говорится, на всякий случай, до «лучших» времен. В наступлении этих времен никто не сомневался. Главным занятием Цыганкова были ожесточенные политические споры с Большаковым.
Эти споры, невольным свидетелем которых я был, оказались для меня отличной школой. Власть еще находилась в руках Временного правительства. Было объявлено о созыве Учредительного собрания. Все партии развернули широкую агитационную кампанию, стремясь привлечь будущих избирателей. Для меня, выросшего в деревне, свержение самодержавия было событием, никак не укладывавшимся в голове. А тут Большаков называл свергнутого царя Николаем Кровавым, и, по его словам, выходило, что нужно передать власть в руки трудящихся, заводы и банки сделать собственностью государства, землю отдать крестьянам, прекратить войну, заключить долгожданный мир.
С разинутым ртом наблюдал я баталии в конторе. И вскоре стал горячим сторонником Большакова, потому что все, о чем он говорил — об угнетении народа, о его нужде и бесправии, — наша семья испытывала на себе. Я не мог, да и не пытался вступать в споры. Но если бы дошло до рукопашной, вряд ли удержался от участия в свалке, понятно, на чьей стороне.
Когда у монархиста не хватало аргументов, он начинал кричать:
— Скоро мы вас, большевиков, перевешаем на фонарных столбах.
Константин отвечал:
— А мы сожалеем, что не всех вас, полицейских и монархистов, перестреляли в Февральскую революцию, но это при случае исправим!
