Сердце дрогнуло. Неужели теперь нас ещё обошли с тыла, окружили, и у татар оказалось ещё больше сил, чем мы предполагали?.. Промелькнула мысль, что придётся умирать — но с такой честью, и столько за собой забрать врагов, чтобы об этом сложили песню. Если умирать — так с музыкой!
Я обернулся…
— Алкаин! — улыбаясь (наверняка со стороны могло показаться, что по-дурацки), произнёс я имя старшины башкир.
Его стяг я уведел, а после и коня старшины узнал. Сейчас для меня слово «Алкаин» могло звучать, словно название какого-то наркотика. Ибо так стало хорошо!!! Что башкиры пришли на помощь — не чтобы помочь своим единоверцам, я был убеждён.
— А ну, братцы, гони их прочь! Подмога пришла — победа за нами! — прокричал я и потерял-таки голос.
А враги и без того уже увидели, что к нам подоспела помощь. Часть из тех татар, которые толпились возле центральной части, стремясь прийти на помощь янычарам, ожидая, когда их союзники, турки, откроют проход, — рванули прочь.
Янычары, какие бы они ни были мужественные и сильные воины, увидев, что их предали, что союзники, за интересы которых они сейчас и сражались в ненавистном далеком Крыму, — бегут… Будто бы стержень вынули из этих людей. Они уже не сражались настолько отчаянно, как раньше. А некоторые — вначале несколько человек, потом десяток, потом уже и полсотни — устремились в бегство.
Вот только кони башкирские свежие — и даже конным крымчакам не удастся от них убежать, тем более по той земле, которая истоптана уже сотнями копыт и превратилась в сплошную жижу.
Сокрушительная победа. Но мне стоило бы задуматься: и какой ценой она далась, и почему так долго не было помощи. И что она только от башкир. Ну, я подумаю об этом после… А теперь — слишком много дел.
Неблагодарность — род слабости. Выдающиеся люди никогда никогда не бывают неблагодарными.
И. В. Гете
Юго-Запад от Бахмута. Три дня перехода до Перекопа.
28 марта 1735 года
Гибкая всё-таки психика у человека. Вот же они — убитые, раненые, стонущие от боли люди. И многие из них умрут, даже несмотря на то, что медик Ганс Шульц очень грамотно, я бы даже сказал, профессионально подходит к делу раненых.
Во-первых, он занимался сортировкой больных. А в какой-то мере — это самый сложный процесс. Ведь именно при сортировке Шульц принимал решение, кому он, в принципе, уже помогать не будет, либо поможет, но после, так как у другого есть более тяжёлые ранения, требующие срочного вмешательства.
Во-вторых, у нас был максимально, насколько я и наш медик понимали, оборудованный медицинский фургон. В нём можно было оперировать даже ночью.
Ещё у нашего доктора было шесть помощников из тех солдат, которые более всего проявили себя во время обучения оказания первой медицинской помощи. Да, по сравнению с военно-полевой медициной будущего — невесть что. Однако это уже значительно лучше, чем медицинская помощь в любом другом подразделении российской армии. Уже то, что используются хотя бы природные антисептики, кипятятся хирургические инструменты, а мы все стараемся работать в стерильных условиях, даёт большой плюс.
Потери оказались большими. Тридцать шесть человек мы безвозвратно потеряли. Еще больше четырех десятков получили серьезные ранения, это не считая царапин, ушибов, гематом. Скорбный ряд. Преображенцы же были вне себя от радости и считали случившееся величайшей победой.
В чем-то они были правы. Как только башкиры погнали остатки крымско-татарской конницы, и когда дрогнули даже янычары, сразу же начались подсчеты наших и не только наших потерь. К слову, полусотня Смолина также была отправлена вслед татарам. Но не столько для того, чтобы их и дальше уничтожать, сколько чтобы взять свою часть обоза.
Возможно, это даже где-то кощунственно, цинично, но я не переставал думать наперед и посчитал, что было бы несправедливым, если бы весь обоз достался бы только башкирам. Безусловно, свою долю они заслужили!
Нами были уничтожены более семи сотен крымских татар и двести пятьдесят янычар. Так что никто не скажет, что гвардия сражалась с каким-нибудь слабым отрядом из числа тех, кто еще пробовал «укусить» русское войско. Более того, пятьдесят три татарина, а также девять янычар, были взяты в плен.
— Спасибо тебе, старшина. Помог! — сказал я, когда все-таки через полтора часа непрерывной работы на поприще медицины, словно заправский мясник в окрашенном кровью халате, вышел перевести дух.
— Помог? Да я спас тебя, мой друг! — делано возмутился Алкалин.
Мое лицо попыталось изобразить улыбку, но даже не видя себя со стороны, я понимал, что, скорее всего, получилась какая-то гримаса. Я был не просто уставшим, а мертвецки изможденным. И пусть с начала боя прошло едва ли больше четырех часов, но эти часы потребовали такого эмоционального и физического напряжения, что и сравнить не с чем.
