Вот здесь я взял паузу. Всё так же чувствовал себя уставшим, но злость, что закипала внутри, заставляла организм немного шевелится, изыскивая внутренние резервы. Ждал, что мне ответит генерал-лейтенант, почему он не отреагировал на такую угрозу, как янычары? Почему он оставил меня один на один с противником, несмотря на то, что его было значительно больше.
— Стыдно должно быть вам! Почти два батальона Гвардии Ее Величества запрашивает ещё и помощи себе? Да против кого? Разве не взыграла в вас гвардейская честь и достоинство, чтобы сразиться в честном бою с янычарами и не показать им, сколь вы превосходите в силе и доблести османских воинов? — говорил генерал-лейтенант, а я только думал о том, что мне будет, если я сейчас разобью ему нос.
Очень хотелось сделать какой-нибудь импульсивный поступок. Возможно, если бы во мне ещё не сохранялась столько рассудительности столетнего старика, то я бы что-нибудь этакое и сотворил. Мне сейчас до крайности был неприятен стоящий передо мной генерал.
— Молчите, значит, подтверждаете мою правоту! — моё молчание было принято за признак слабости.
— Ваше превосходительство, я понял вашу точку зрения, и то, что я с ней не согласен, вас же это нисколько не будет беспокоить. Я и дальше продолжу выполнять то, что должно. Передайте мне только башкир для усиления. И вы не будете знать ни о какой опасности с того фланга, где буду я, — я усмехнулся, отчего генерал-лейтенант побагровел и даже сжал кулаки.
В какой-то момент я даже подумал, что у этого пожилого человека сейчас может случиться инсульт или инфаркт. И не могу не признать, что подобный исход для Леонтьева мне нравился больше всего. Я видел, что он тот человек, который может всю компанию в Крыму пустить в ту яму, над которой я видел навесы, и куда периодически бегают солдаты, особенно, если их покормят некачественной едой. Я понимал, что даже генерал-майоры Фермор или Лесли, будут куда лучше руководить войсками, чем этот старик, который живёт своим прошлым.
— Вы захватили обоз. И, как лицо начальствующее над вами, я приказываю вам передать его мне! — продолжал нагнетать Леонтьев.
Вот видно, что чувствует себя неважно, а всё равно туда же.
— Прошу простить меня, ваше превосходительство, но ту часть обоза, которая предполагается моему батальону и приданым мне гвардейцам, я оставлю в своем распоряжении! — предельно спокойно сказал я.
— Что? — разъярился Леонтьев.
— Именно так. Что в бою взято, то свято. Или вы мне можете дать ещё картечь, ещё пороха, заменить тех коней, которых посекло татарскими стрелами? — выставлял я ответные претензии.
Да, с генералом так не общаются. Я понимал, что какая-то реляция всё-таки может отправиться в Петербург. А потому, я должен первым отправить своего человека, чтобы тот доставил герцогу обстоятельное письмо о том, что здесь происходит. Не только герцогу, но и Миниху.
Не люблю какие-либо доносы писать, но, порой, если живёшь в волчьей стае, то выделяться нельзя. Иначе тебя просто в какой-то момент за чужого и тогда несдобровать. Да и для общего дела, если Леонтьева снимут с командования русской армии — это пойдёт только на пользу.
А в голове уже закрадывались преступные мысли.
— Ты, вьюноша, считаешь, что заступники у тебя есть? Так они далеко. А я нынче здесь рядом, — продолжал негодовать Леонтьев.
— Так я не спорю с вами, ваше превосходительство. Но для того, чтобы мой батальон продолжал воевать, нам нужны башкиры, и нам нужен порох, свинец, лошадь, фураж, телеги… Бой был тяжёлый, я лишился многих людей, помощь пришла поздно…
— Не сметь попрекать в меня моими решениями! Знайте, что добра от меня вы больше не увидите! — сказал генерал-лейтенант, пренебрежительно махнув рукой в сторону выхода из его шатра.
Я и до этого никакого добра от командующего не видел, а сейчас буду держать ухо востро. Более того, он подписал себе приговор.
* * *
Окрестности Дербента
10 апреля 1734 года
Великий Хан Каплан Герай с тоской, даже с невольно проступающими слезами смотрел на стены Дербента. Вот он — вожделенный город, ворота Кавказа. И остаётся лишь приступить к осаде, дождаться хотя бы минимальной поддержки со стороны отрядов гарнизонов турецких крепостей, и всё — город будет покорён.
Ещё вчера, перед генеральным сражением с объединённым дагестанским войском, хан ни о чём другом не мог и помыслить, лишь бы только войти в Дербент. И вот он, уже успевший забыть, что такое молодость, испытавший в своей жизни немало трудностей, не может порадоваться, возможно, самой великой своей победе.
Да, ещё вчера Каплан Герай считал, что Дербент — скорее, город русский, пусть русские здесь и не имеют никакого, или почти никакого, влияния. И с опаской он думал о том, чтобы начинать осаду самого города. Лучше бы пока не дразнить русских. Вроде бы как, война должна начаться. Но хан был уверен, что русские здесь не всерьез. Они больше нацелены на Османскую империю, чем на Крым. Ведь пока османы сильны, воевать с ханством нет особого толка. Придет большой брат-турок, поможет.
