Так же точно выкрикнул в свой черёд и пластун Чумаченко.
— А-а, охотник, казак, два знака военного ордена, — подслеповато приглядевшись к нему, сказал Горчаков. — Давно был в секрете?
— Этой ночью был, ваше сиятельство, — браво ответил Чумаченко, любимец Вити.
— Этой ночью? Ага… Что же, далеко ли теперь траншеи французские? — полюбопытствовал Горчаков.
— Так считать надоть — сто пять шагов моих будет, ваше сиятельство, — не задумавшись ни на секунду, определил пластун.
Горчаков поглядел вопросительно на Хрулёва.
— Сто пять шагов? Это сколько же может выйти сажен? Тридцать пять? А?
— Солдатский шаг — аршин, ваше сиятельство, — почтительно напомнил ему Хрулёв. — Тридцать пять сажен, да, такое я получил донесение, так мы считаем и по глазомеру, не больше того.
— Вот как! Вы слышите? — обратился Горчаков к Коцебу. — Стало быть, они продвинулись под прикрытием бомбардировки ещё на целых пятнадцать сажен!
Казалось бы, Чумаченко должен был молчать, как камень, когда заговорили между собою главнокомандующий с начальником штаба армии. Но он, волонтёр, плохо знал дисциплину; он счёл нужным вставить в этот разговор и своё слово:
— Торопятся, ваше сиятельство, из одного котла с нами кашу исты!
И, совершенно неожиданно для Вити, эта вставка — голос народа, солдат — очень понравилась Горчакову.
— Торопятся, да, верно, братец, — согласился он с пластуном. — А только вот будут ли, будут ли они есть нашу кашу, — вопрос!
Но на этот вопрос проворно и решительно ответил пластун:
— Ни в жисть, ваше сиятельство, не дадим! Подавятся они нашей кашей!
И бравый ответ этот осчастливил князя; и с полминуты стояли они друг против друга — главнокомандующий с золотым оружием за храбрость и пластун — унтер с двумя Георгиями, — вполне осчастливленные друг другом.
— Как твоя фамилия? — спросил Горчаков.
— Чумаченко, ваше сиятельство!
— Молодчина, братец Чумаченко! Спасибо тебе!
— Рад стараться, ваше сиятельство!
Витя был тоже рад за своего любимца-пластуна, но поглядывал встревоженно и в сторону французских батарей, — не явилась бы оттуда семипудовая и не накрыла бы всех около него, чтобы сразу положить конец всем счастливым и радостным.
Однако обошлось без потерь в свите князя. Даже певучие штуцерные никого не задели, что было уже подлинным счастьем.
Потом Горчаков сидел уже в безопасном месте, в той самой комнате в Павловских казармах, где так недавно разносил его на все корки Хрулёв.
Чтобы усадить всю свиту князя, пришлось взять стулья из комнаты ординарцев.
Тут Горчаков подписал наскоро написанную полковником Меньковым, его адъютантом, благодарность всем защитникам бастионов и батарей, а также приказ о выдаче по восьми георгиевских крестов на каждое из пяти отделений линий обороны.
Гости Хрулёва ещё сидели у него за бутылками портера и эля, когда прискакал сюда генерал Сабашинский. Опираясь на свой костыль, но держась всё-таки безукоризненно навытяжку, он просил у Горчакова разрешить ему часа на два отлучиться со второго бастиона для свидания с сыном подпоручиком, тяжело раненным в бою на Чёрной речке, о чём он только что узнал, так как раненый находился во временном госпитале на Северной.
Горчаков соболезнующе обнял Сабашинского и не только разрешил ему отлучку, но ещё и снял с себя золотое оружие за храбрость и сказал растроганно:
— Вот передайте это вашему сыну как награду… А в приказе по армии он прочитает об этом в своё время.
Принимая саблю и благодаря князя, прослезился Сабашинский.
А канонада между тем гремела с тою же страшной силой, как и до полудня, и сюда, в Павловские казармы, на здешний перевязочный пункт, несли и несли раненых.
Она продолжала греметь так и ещё два дня — седьмого и восьмого августа, и по ночам ни на Малаховом, ни на втором бастионе не успевали исправлять разрушения.
Зато и батареи англичан на Зелёной горе неоднократно приводились к полному молчанию, и третий бастион, которым командовал теперь капитан первого ранга Перелешин 1-й, торжествовал победу, особенно в третий день бомбардировки, когда он имел возможность, покончив с англичанами, направить свой огонь в помощь Малахову против французов.
На четвёртый день — восьмого августа — с утра была открыта французами сильнейшая пальба и по бастионам Городской стороны, особенно по четвёртому, так что канонада стала общей.
Она как бы предвещала и общий штурм города, но убедила генералов союзных армий только в том, что защита ещё сильна и штурм едва ли будет иметь успех.
Кроме английских, на Зелёной горе сильно пострадали и французские батареи против четвёртого бастиона, а из строя за четыре дня выбыло у интервентов до тысячи человек артиллерийской прислуги.
Союзники не знали тогда, конечно, общего числа русских потерь, но если бы узнали, могли бы утешиться тем, что они были больше, так как сильно страдали, особенно от навесного огня по ночам, рабочие из пехотных прикрытий.
За четыре дня осадные орудия интервентов выпустили около шестидесяти тысяч снарядов, русские — около тридцати тысяч.
Утро 27 августа (8 сентября) было мглистое, ветреное.