В столице западных держав к ноте Горчакова отнеслись по- разному. Во Франции близкая к правительству печать назвала ответ России оскорбительным и грозила войной. Однако Англия и Австрия, как и ожидалось, не проявляли ни малейшего желания воевать. Франция оказалась в изоляции. Осталось только сделать последний жест для европейского общественного мнения, ибо слишком явной была провокационная игра западных правительств с трагедией польского восстания. И вот в конце июля 1863 года в Петербурге вновь поступают ноты от трёх держав. Но это была уже явная отписка. В нотах лишь выражалось «сожаление», что правительство России не воспользовалось «дружескими советами» западных кабинетов...
В Петербурге не стали медлить с ответом. Всё было ясно. 26 августа Горчаков направил Англии, Франции и Австрии ноты, в которых категорически отказывался от продолжения всяких переговоров о Польше, где к тому времени восстание было уже фактически подавлено. Ноты существенно отличались от апрельских: теперь Горчаков выражался уверенно и резко. Противник отступал, отчего же не позволить себе закончить тяжёлую борьбу впечатляющим жестом!.. Ответа на эти ноты не последовало. Последнее слово осталось за Горчаковым, как и полагается победителю.
Да, конечно, это была победа Горчакова-дипломата, и немалая! Легко выиграть с полными козырями на руках, это любой простофиля сможет, а вот когда их нет, тут победителем может стать только истинно сильный игрок. Тем горше признать, что дипломатический тот успех не стал победой Горчакова — государственного деятеля. Даже у него не хватило прозорливости предоставить Польшу своей судьбе: братский народ насильственно удержали в составе Российской империи. Рассматривая вопрос исключительно с точки зрения политической, отвлекаясь даже от всех прочих оценок, нельзя не признать, что это было ошибкой. А за ошибки политиков чаще всего расплачиваются не они сами, а их дети и даже далёкие правнуки. К чести Горчакова надо сказать, что в какой-то мере он понимал истинную значимость происходящего; в его время, в его кругу, такое встречалось не так уж часто.
Георгий Чичерин (из отчёта А.М. Горчакова за 1863 г. Перевод с фр. Г.В. Чичерина): «Мысль о том, чтобы совершенно уединиться от Европы, неосуществима. 1863 год показал, насколько положение дел отражается в этом отношении на России. Между двух крайностей мы должны были искать приблизительно среднего исхода. Способствовать, насколько может зависеть от нас, предупреждению сотрясений, ограничивать их при их разрастании и оберегать себя от них, насколько возможно, — вот цель, которую мы себе поставили. Сначала мы искали того в сближении с Францией... После польского восстания мы старались о сплочении воедино всех охранительных Правительств. Этот ход политики сближает нас с теми Правительствами, которым, как и нам, больше пришлось бы потерять, чем выиграть от революции».
Как видно, Горчаков мыслил трезво и в негласном документе называл вещи своими именами. События в Польше опять поставили Россию против чуть ли не всей Европы. В этих случаях союзников не выбирают, а таким стала Пруссия «железного канцлера» Бисмарка. Франция, на естественном союзе с которой строил свою дипломатию Горчаков, правильно угадала политическую перспективу, — Франция авантюриста Наполеона опять стала противником России. Вот в таких условиях приходилось вести практическую дипломатию 60-х годов.
Теперь на повестку дня мировой политики на первое место выдвинулись германские дела. Ещё в конце сороковых — начале пятидесятых годов Пруссия стремилась отторгнуть у Дании две немецкие провинции — Шлезвиг и Голштинию. Тогда под нажимом великих держав (России в том числе) эта попытка окончилась неудачей. Теперь положение для Пруссии изменилось. Между Россией, Англией и Францией существовали серьёзные противоречия. Бисмарк правильно рассчитал, что наступил удобный час для объединения Германии «железом и кровью» под прусской гегемонией. В планы Бисмарка входил прежде всего разгром Дании. Для этого ему удалось привлечь на свою сторону главного соперника Пруссии в Германии — Австрию.
В правящих кругах России отношение к политике Бисмарка было противоречивым. Александр II и большинство его окружения явно склонялись на сторону Пруссии. Горчаков отчётливо видел опасность, которую представляли захватные устремления прусского правительства: не в интересах царской России было возникновение нового сильного государства у своих границ. Горчаков внушал Александру II: «...Цель, которую преследует берлинский кабинет, и характер его современной политики, ни перед чем не останавливающейся, чтобы добиться своего, исключают возможность тесного сближения». Вместе с тем русский министр иностранных дел должен был учитывать враждебную политику Франции и растущие противоречия между Россией и Англией (прежде всего в средней Азии).