Молчат горы, шумят под ветром буковые леса, бегут вечно говорливые реки. Раны на деревьях затянулись сизой корой. Время стирает следы человеческих драм. Идут туристы, и только остовы землянок с испепеленными бревнами да надмогильные кучи дикого камня говорят о том, что не так уж пустынен был древний крымский лес. И сейчас растут деревья, четверть века тому назад начиненные свинцом. Их не любят дровосеки. И когда буран или время свалит такое дерево - оно так и лежит нетронутым: берегут лесорубы топоры и пилы от свинца.
Мы расселись под раскидистой дикой грушей, и я рассказываю историю поляны, которая вокруг нас, гор, что полукольцом охватывают Чайный домик.
Я веду своих лесных гостей в пещеру. Узкая замшелая горловина, скользкие камни, темень - глаз выколи. Солдаты храбро спускаются в черную пасть провала, я впереди со своим сыном Володей, наши женщины не отстают.
Горит факел, вырывая под темным сводом сталактитовые наплывы, вокруг стоит гробовая тишина.
Могильная сырость окутывает нас, но я веду гостей своих дальше и дальше.
- Трое суток лежали здесь раненые, на четвертые вход в пещеру был взорван... - Мой голос клокочет в каменном мешке.
Вышли на простор, жмуримся от яркого дня, который нам кажется в тысячу раз светлее, чем полчаса назад.
У всех бледные лица, но испуг похож на испуг человека, который уже миновал пропасть.
Мы на вершине Орлиного Залета. Над нами действительно парят с размашистыми крыльями дремучие орлы, вглядываясь в незваных нарушителей их царства.
Под нами весь Крым до евпаторийских берегов. Мы смотрим на ковровые дали яйлы, на села, ожерельем нанизанные на упругие жилы изгибистых дорог и речушек.
Простор! Простор!
Мы вернулись в переполненную Ялту - молчаливые, взволнованные. Трудно связать наши ощущения с курортным шумом, толкотней на пляжах, мелкими житейскими хлопотами. Мы прикоснулись к чему-то святому, и где-то в уголочках наших сердец на всю жизнь врезались минуты, пережитые в пещере. Римма Казакова написала стихотворение. Вот оно:
ПАРТИЗАНСКИЕ ТРОПЫ
Партизанскими тропами трудно идти,
хоть сейчас здесь - шоссе первоклассное.
Ярко-зелены
все кусты на пути,
а мне кажется
ярко-красные.
А седой партизан
аккуратно, как гид,
новобранцев проводит по прошлому.
- Убит... убит... убит... убит!
автоматною строчкою брошено.
А седой партизан - вот, ей-богу, седой,
как в романах описывать принято.
Ну а младший солдат
уж такой молодой!
Ни усинки еще не выбрито.
Ах, Орлиный Залет!
Чем-то в бездну зовет,
а ведь страшно и поглядеть с него.
А седой командир говорит нам: - Ну вот,
тут стоять довелось до последнего...
О жестокая служба!
Голб ты, яйлб.
Сколько здесь наших батек угробили!
Партизанские тропы, в Крыму. - до угла
вы - видней, чем на глобусе - тропики.
Были, правда, пещеры... Ползем в сырине
с дымным факелом, цепко зажав его.
И - все годы - по мне, все горе - по мне,
все пули - от времени ржавые.
Как дрожали пещеры. Продрогли в мороз.
И гранаты нашарили щели их.
... В тишине кипарисов,
средь лоз
или роз
вы, пещеры,
как люди пещерные.
А седой командир
так жена говорит
иногда - ну как будто бы бешеный.
Вдруг заплачет навзрыд...
Видно, сердце горит.
Слишком много на долю отвешено.
... Возвращаемся ночью с Ай-Петри, кружа.
Понемногу машина укачивает.
А ночь хороша.
А жизнь - хороша!
Ничего она - дрянь! - не утрачивает.
Кто-то рос сиротой.
Кто-то - мальчик! - и мертв.
Кто-то легким единственным дышит.
... Может, все ж их проймет:
кто не понял - поймет,
кто упрямо не слышал - услышит?!
Партизанские тропы,
кто вас исходил
время сердца тому не излечит.
... Ты кричи, ты ругайся, седой командир!
Ничего,
наши нервы покрепче.
3
Ноябрь 1941 года!
До трагических дней Чайного домика еще много-много времени. Пока я их даже не предчувствую. Только что вышел из здания обкома партии, шагаю по переполненному войсками Симферополю в Центральный штаб партизанского движения. Он уже создан, действует.
Мне предстоит встреча с командующим партизанским движением Крыма, легендарным героем гражданской войны Алексеем Васильевичем Мокроусовым.
Конечно, волнуюсь. Еще бы! В жизни не видел живого героя с таким прославленным именем. А тут не просто встреча, а, можно сказать, определение всей моей судьбы.
Женщина с пристальными серыми глазами внимательно посмотрела на меня, и я догадался, что передо мной Ольга Александровна - супруга Мокроусова, в гимнастерке без петлиц, с дамским пистолетиком на новом командирском ремне.
- Закуривайте и успокойтесь, - подала она мне пачку "Беломора" и ушла в соседнюю комнату.
Вошел Мокроусов - рослый, статный, спросил властно:
- Почему идешь партизанить?
- А больше некуда, товарищ командующий.
- Здоровье как?
- Меня хватит.
- Командиром твоим будет Бортников, Иван Максимович. В гражданскую партизанил. Повидай его. Он под Севастополем, в Атлаусе. - Мокроусов подошел к карте, показал где.
- Выеду завтра же! Разрешите идти?
- Обедал?
- Нет.
- Пойдем!
Скромная комната, не менее скромный обед. Едим молча, Алексей Васильевич поглядывает на меня.
- Ешь аккуратно. Из крестьянской семьи, видать?
- Из голытьбы, Алексей Васильевич.
- Все мы не из княжеского рода.
