- Из-под Перекопа удрал? Отцы грудью, а ты марш-драп! Сука фашистская!
- Все отступали... И я... Я только курсы закончил...
- Признался, гад! Дезертир!
Мы были ошеломлены, все происходило с катастрофической быстротой. Я не успел опомниться, как раздался выстрел.
- За все и за всех получай! - Очкарь, как эпилептик, дергался, человек лежал у его ног мертвым.
Амелинов накинулся на него:
- Ты что натворил?
- Дезертира уничтожил. Я нюхом их чую!
Моряк успел обыскать убитого и в обшлаге рукава нашел перехваченный суровой ниткой пакетик. В нем были: удостоверение личности на имя младшего лейтенанта, медаль "За отвагу", комсомольский билет.
Смирнов поднял автомат.
- Ты кого убил, сволочь?
- Стой! - Амелинов стал между ними. - Самосуда не будет, разберемся. А ты, - он резко повернулся к Очкарю, - отдай оружие!
...Очкаря, к великому несчастью, не судили, защитил его, как ни странно, Амелинов. "Он был невменяем", - рапортовал он. Напрасно защитил. Позже, приблизительно через месяц, Очкаря послали с группой партизан на очень важное разведывательное задание. Он попал к немцам и выдал всех своих спутников.
Черного кобеля не отмоешь добела, как ни старайся.
6
Ни Бортникова, ни связных от него в лесном домике "Чучель" не было.
Рассказывают: на командира Четвертого района напали каратели и загнали его куда-то в район трехречья Кача - Донга - Писара. Я собрался на поиски, но меня не пустили, сказали: жди связных!
Домик стоял на перекрестке многих дорог и троп, связывал Центральный штаб с районами, подпольными группами оккупированных городов. Отсюда партизанские ходоки уносили приказы Мокроусова, доставляя сюда вести о боях, победах, поражениях.
На первый взгляд тут все мне казалось случайным, недодуманным: для чего, например, скапливать столько народу на этом крохотном "пятачке", лежащем всего в километре от довольно-таки важной Романовской дороги, по которой час назад прошла мотоколонна фашистов в сторону Южного берега Крыма?
Шум, гвалт, колгота, - не поймешь, кто здесь командует, кто подчиняется.
Амелинов вдруг куда-то исчез, моряк Смирнов нашел какого-то дружка, а я и Семенов сиротливо прижались к сырой стене - другого места не найдешь, все перезанято - и чего-то ждем.
Люди! Какие они тут разные! Сдвинуты набекрень шапки с красными лентами поперек, взгляды - знай наших! Военные, матросня, бывшие бойцы истребительных батальонов. Они все чему-то радуются, говорят в полный голос. Как же так: они же знают о гибели "Армении" - мы рассказали, а ведут себя, словно немцев из Крыма выгнали. Откуда такой оптимизм, уместен ли он? А может быть, я чего-то еще недопонимаю? На войне человеческие чувства жалость, боль, ненависть, презрение, страх - проявляются как-то особенно, а как - я еще не знаю...
По соседству дотошный морячок пристает к пожилому степенному красноармейцу, прижимающему к себе новенький автомат-пистолет, явно трофейный.
- Папаша, махнем! Даю ТТ, пять лимонок, зажигалку и флягу!
- Не приставай!
- Жалко, да? Ведь стянул небось...
"Папаша" обкладывает моряка таким сочным матом, что тот от восхищения бросает вверх бескозырку.
Вокруг смеются.
Толстощекий артиллерист который раз обращается ко мне:
- Скажи толком: дадут мне шинель аль пропадать?
Я пожимаю плечами.
- Пойми, старшина не успел дать мне шинель. Значит, я не получал.
- Тут лес, цейхгаузов нет!
- Чевой, чевой?
- Вещевых складов нет, говорю!
- Но порядок должон быть?
Я увидел Амелинова, бросился к нему:
- Как же быть?
- Ждать.
И все же в этой сумятице была и своя гармония.
Вот вошел в переполненную комнатушку высокий сероглазый человек в годах, степенный, какой-то самостоятельный. На лице глубокие морщины, а кажется моложавым. У него крепкие зубы, точные движения. Снял плащ, посмотрел поверх голов:
- Товарищ Амелинов!
Захар обрадовался:
- Дядя Дима! С новостями?
- Морячка привел. Эй, дружок! - Он повернулся лицом к входным дверям.
Оттуда вкатился плотноплечий круглолобый парень в бушлате, перекрещенном пулеметными лентами.
- Мое вам, братцы! - по-смешному запищал бабьим голосом.
Грянул смех, но Амелинов шикнул:
- Ну! - Голос у него отлично поставленный, он сразу подавил смех. Прошу ко мне! - Отыскал глазами меня: - И ты давай сюда!
Крохотная комнатушка, кровать, на ней гора подушек в красных наволочках. Амелинов присел на столик, приткнувшийся к окошечку, а мы прижались к стене.
- Ну, Дмитрий Дмитриевич, чем я обрадую нашего командующего?
Дядя Дима - Дмитрий Дмитриевич Кособродов - из-за пазухи достал пакетик.
- Лично от Павла Васильевича Макарова!
- Чем же нас удивит знаменитый адъютант генерала Май-Маевского?
Май-Маевского! Перед войной я прочитал книгу Макарова и буквально бредил тем, что узнал из нее. Большевик Макаров в роли белого капитана сумел стать правой рукой генерала Май-Маевского. Романтическая личность автора запомнилась на всю жизнь. Неужели сейчас он в лесу, в одном строю с нами? Меня взяло нетерпение, и я спросил у Амелинова:
- Макаров - тот самый?
Он кивнул головой, продолжая знакомиться с содержимым рапорта.
- Старая гвардия! Молодец, Паша! - он посмотрел на моряка. - Так ты из группы Вихмана?
