Утром я подсчитываю сэкономленные карманные деньги и понимаю, что придется одолжить у Ахмеда. Он соглашается дать мне денег, не спрашивая зачем. Я еду в питомник, покупаю розовый куст и немного удобрений, привожу все это домой на такси и отношу в подвал, чтобы никто не видел. Там обнаруживается старая заржавленная лопата и садовые перчатки. Я нахожу шланг, которым пользуется мама для поливки растений, и подсоединяю его к крану около двери. Поздно вечером, убедившись, что все спят, я иду к тому месту и рою яму глубиной около тридцати сантиметров и шириной около сорока. Проверив, сухая ли почва, я высыпаю удобрение слоем в пять сантиметров, потом опускаю корни в яму и засыпаю землей. Я хорошенько поливаю куст, чтобы почва заполнила все промежутки между корнями, потом собираю инструмент и исчезаю в доме.
В эту ночь я сплю сном младенца. Наутро я вижу, как жители квартала собрались около куста и все одновременно говорят.
— Кто это посадил?
— Зачем?
— Да, и почему красная роза?
— Почему здесь? В этом нет никакого смысла.
— A-а, красная роза! Помните плакаты?
— Плакаты? Ах да, плакаты, я помню плакаты.
— Красный — это цвет страсти и цвет революции.
— Красный — также цвет любви.
— И цвет крови.
Вдруг все умолкают, вспомнив, что именно на этом месте пролилась кровь Доктора, и в воздухе повисает благоговейная тишина. Ахмед смотрит на меня. Он ничего не говорит, но его взгляд выражает очень многое — в конце концов, мы, персы, мастера бессловесного общения. Я иду в дом и возвращаюсь с лейкой.
— Нам надо по очереди ухаживать за этим кустом, — произносит кто-то из толпы, пока я поливаю куст.
— Да, обязательно, — соглашаются все. — Ради Доктора.
Никто не знает о состоянии господина Мехрбана в тюрьме. Госпожа Мехрбан приходит к нам через день пообщаться с моими родителями. Она выглядит постаревшей по сравнению с первой нашей встречей, когда ее платье, туфли и сумка сочетались по цвету, умело была нанесена косметика, а волосы были чистыми и красиво причесанными. Теперь она, похоже, не слишком заботится о своей внешности. Она постоянно плачет, волнуясь, как там ее муж в тюрьме. Моя мать изо всех сил старается ее утешить, угощает специальным травяным чаем, помогающим от депрессии.
— Он горький, — деликатно жалуется госпожа Мехрбан.
— Чем горше вкус, тем лучше исцеляющая сила, — объясняет мать, поощряя подругу допить чай.
Госпожа Мехрбан говорит, что теперь ей труднее пережить разлуку с мужем, потому что она начала привыкать к его присутствию. Они так сожалели о потерянных годах! Они и представить себе не могли, что он снова исчезнет. Надолго ли на этот раз? Он уже не молод, и одному богу известно, сможет ли он, с его сердцем, перенести физические и духовные лишения, которым каждодневно подвергаются заключенные.
Все это напрасные жертвы, продолжает госпожа Мехрбан. Все понимают, что шаха никогда не свергнут. Что нужно сделать оппозиции — так это проникнуть в правительство, чтобы повлиять на постановления и законы, относящиеся к тем, с кем обошлись несправедливо. О революции не может быть и речи. Она добавляет, что господин Мехрбан был обеспокоен заметным религиозным подтекстом в размышлениях и философии молодых революционеров. Он считал, что подъем религиозного фундаментализма воздвигнет новые непреодолимые барьеры для достижения демократии в Иране. Мой отец кивает и говорит, что господин Мехрбан всегда точен в анализе политической ситуации.
Однажды вечером моя мать неосмотрительно упоминает в разговоре Доктора. Я сижу всего в нескольких метрах от госпожи Мехрбан и вижу, как ее лицо моментально бледнеет. Голова ее повисает, женщина делает несколько коротких, резких вдохов и валится на пол. Я успеваю поймать ее, прежде чем она ударится лицом. Бросаясь к нам, отец ругает мать за то, что упомянула Доктора.
— Молодец, сынок, — говорит он. — Отнесем ее в спальню.
Ее тело вялое и безжизненное, руки болтаются в воздухе. Она тяжелая, но я полон решимости нести ее без помощи отца, который идет на шаг позади. Мать бежит на кухню за своими природными снадобьями. Сердце у меня колотится, я уверен, что госпожа Мехрбан скончалась от сердечного приступа.
Кожа у нее на лице сделалась морщинистой и желтоватой. Губы посинели, словно ей не хватает кислорода. Я кладу ее на кровать и просовываю руку под шею, чтобы приподнять голову. Приходит мать с горячим сладким чаем и пытается влить его в рот госпожи Мехрбан. Родители переговариваются, отдавая указания, и обмахивают ее газетой, брызгают в лицо холодной водой, велев мне держать ее голову повыше.
Через несколько секунд госпожа Мехрбан приходит в себя и принимается горько рыдать, проклиная шаха, его семью, САВАК, американцев и британцев, которые поддерживают его у власти.
