— Я не совсем понимаю, что сейчас происходит у меня в душе, но знаю, что это нечто большое. Это «нечто» пытается вовлечь меня — понимаете, что я хочу сказать? Не знаю, что это такое, но это нечто. Вот как все происходит, верно? С твоей душой случается «нечто» — и все тут.
Пока он говорит, мы с Ахмедом смотрим на него.
— Я люблю его, как младшего брата, — снова плачу я, как маленький, совершенно опьянев от водки.
— Я тоже, — шепчет Ахмед, растроганно обнимая Ираджа.
Меня охватывает странное чувство, которое трудно описать. Должно быть, это то, что Ирадж называет «нечто».
Никто никогда не узнает цену пули, убившей Доктора. Его родителям запрещено говорить на эту тему. На камне, лежащем на его могиле, разрешено написать только его имя. Родственники могут навещать могилу, сколько пожелают, однако прочие не одобряются. На Доктора не будет оформлено свидетельство о смерти, а все документы, имеющие отношение к его рождению, будут уничтожены. В этом мире Доктор никогда не существовал. В тюрьме у него отобрали книги и личные вещи, и их не вернут. Я помню, как моя бабушка говорила после смерти одного дальнего родственника, что земля холодеет. Полагаю, она имела в виду, что похороны любимого человека подготавливают родственников к переходу на следующий этап изъявления скорби. Вот почему ислам поощряет немедленное погребение покойного.
В Иране продвижение вперед происходит медленно. Мы целый год оплакиваем смерть родного человека. Мы собираемся вместе на третий, седьмой и сороковой день после его кончины. Подается чай, шербет и сладкое. Чтобы выразить соболезнование, приходят с цветами друзья, знакомые и родственники. Встречи повторяются в годовщину смерти. В течение года члены семьи носят траур и воздерживаются от посещения вечеринок, празднования Нового года и других торжеств.
САВАК сообщила родным Зари, что никому не разрешено носить траур по Доктору, а поминки запрещены, в особенности на сороковой день после его смерти, который случайно совпадает с днем рождения шаха.
Я ищу какую-то вещь в своей комнате и натыкаюсь на «Овода» — книгу, подаренную Доктором. Это история молодого пылкого революционера, убитого за свои убеждения. Я прочитываю ее меньше чем за два дня. Меня захватывает яркий литературный стиль девятнадцатого века, страстность и блеск жертвенной борьбы героя. В результате я начинаю лучше понимать Доктора. Мне жаль, что я не прочитал эту книгу, когда он был еще жив! Неужели он догадывался об ожидавшей его судьбе и поэтому просил меня прочитать «Овода»?
Все его книги были уничтожены, кроме этой — особого подарка, которым я теперь владею. Я никогда с ней не расстанусь. Все ребята из переулка должны услышать историю Овода. Все они должны узнать Доктора так, как знаю его я. Это единственное, что я могу для него сделать, — рассказать всем, что Доктор был революционером, не боявшимся потерять жизнь. Все знавшие его должны гордиться тем, что были с ним связаны. Они должны чувствовать себя по-особому, потому что не так уж часто наши пути пересекаются с путями настоящих героев. Я расскажу всем, что САВАК запретила нам оплакивать его из страха, что он может вдохновить нас жить с сознанием того, что его смерть была не напрасной.
САВАК арестовывает некоторых соучеников Доктора по университету, заявив, что он выдал их как участников антигосударственной деятельности. Вопреки этим сфабрикованным обвинениям округу наводняют истории о мужестве Доктора.
— Он не позволил им одурачить себя, — говорит один сосед.
— Он выкрикивал: «Смерть шаху!» — пока его не застрелили, — похваляется другой.
Все понимают, что истинная причина ареста и казни Доктора навсегда останется тайной. САВАК ни за что ее не откроет. Из-за отсутствия фактов возникают предположения и слухи, начиная от его участия в заговоре по свержению шаха и кончая просто-напросто его деятельностью как студенческого активиста. Я говорю Ахмеду, что, должно быть, здесь сыграла роль его дружба с Голесорхи — Красной Розой.
— Если бы его спросили о друге, он не стал бы вести себя столь вызывающе — ведь САВАК уничтожила Красную Розу.
Потом я впервые рассказываю Ахмеду о том, что Доктор был тем самым человеком, кто в ночь суда над Голесорхи, пока все смотрели телевизор, расклеивал плакаты с изображением красной розы.
— Ух ты! — Ахмед в изумлении качает головой. — Почему ты не говорил мне об этом раньше?
Прежде чем я успеваю ответить, он добавляет:
— Неважно. Наверное, я поступил бы точно так же.
Мне хочется сделать для Доктора что-то особенное, но я не могу придумать стоящий способ почтить его память без нарушения инструкций САВАК. Пока я размышляю о той ночи, когда я застукал Доктора за расклеиванием плакатов, меня осеняет идея, которая понравилась бы Ахмеду. Всю ночь я вышагиваю взад-вперед по комнате. Наконец я принимаю решение и выхожу на то место в переулке, где впервые ударили Доктора, где впервые пролилась его кровь.
