— Ты собираешься туда вернуться? — спрашивает Ирадж.
— Ему нельзя, — говорит отец. — Он пропустил больше трех месяцев. До следующего года его не допустят.
До меня вдруг доходит, что я не буду оканчивать школу с Ахмедом и Ираджем. Мысль о том, что в следующем году я буду в школе без своих друзей, наполняет меня печалью.
Ахмед указывает на Ираджа и спрашивает:
— Можешь поверить, что этот паренек еще растет? Посмотри, какой он высокий!
И действительно, он вырос сантиметров на пять. Верхняя губа покрыта густым пушком, ему пора побриться.
— Почему ты не сбреешь усы? — спрашиваю я.
— Отец считает, что я еще слишком молод, чтобы бриться, — немного смутившись, говорит он. — Понимаешь, от этого у меня испортится кожа.
Ахмед шутит:
— Разумеется, в медицинских журналах полно историй о взрослых с плохой кожей — все оттого, что они слишком рано начали бриться.
Мы все смеемся, даже Ирадж.
Мать пересказывает мне новости о том, что происходило в переулке, пока меня не было. Сыграли много свадеб, и скоро вся округа будет кишеть младенцами. Не то чтобы это ей не нравилось, но она только начала привыкать к спокойной жизни.
Соседи постоянно спрашивают обо мне, и каждый желает мне всего наилучшего. Отец говорит, что в ближайшие две недели в город приедут мои тети и дяди — навестить меня. Он упоминает господина и госпожу Касрави, но ничего не говорит о семье Мехрбан. Неужели господин Мехрбан все еще в тюрьме? В голове у меня мелькает более пугающая мысль. «Если с ним что-то случилось, я пока не хочу этого знать». Я прихлебываю чай.
Мы не ложимся до трех часов утра, разговаривая обо всем и обо всех, кроме Зари и Доктора. Иногда, когда говорят другие, мои мысли куда-то ускользают. Мне не по себе. Кажется, моей души коснулся налет старости. Ощущение такое, что мне нечему больше учиться и нечего ожидать. Чему такому может научить меня жизнь, чего я еще не испытал?
Наконец пора идти спать. Попрощавшись, Ирадж уходит домой, а мы с Ахмедом поднимаемся в мою комнату на третьем этаже. И вот мы одни. Я смотрю на крышу и даю волю слезам. Ахмед опускает глаза.
— Как там Фахимех? — спрашиваю я.
— Она по тебе скучает. Завтра мы ее увидим.
— Не могу дождаться. Слава богу, с вами обоими все хорошо.
Едва сказав это, я вспоминаю, что больше не верю в Бога.
Мы в упор смотрим друг на друга. Оба мы знаем, что рано или поздно наш разговор перейдет на Зари. Наконец он спрашивает:
— Хочешь об этом поговорить?
Помолчав, я киваю.
— Теперь мы редко видим ее родных, — начинает он. — Ее отец уходит рано утром и никогда ни с кем не разговаривает о ней. Мать не выходит из дома и, говорят, все время болеет. Она долго пробыла в больнице после…
Выждав три удара сердца, он продолжает:
— Какое-то время я не видел ее матери, но все говорят, в нее будто ударила молния. Она сильно изменилась с того дня. Волосы поседели, лицо в морщинах, руки дрожат — бедная женщина. Ты ведь помнишь, какой прелестной и трепетной она была?
Я киваю. Ахмед глубоко вздыхает и прикуривает сигарету. Я тоже закуриваю. Я вспоминаю о неодобрительном взгляде отца, который задевает сильнее, чем тысяча пощечин, но больше не боюсь его.
— Им не разрешено носить траур, — рассказывает дальше Ахмед. — Ну им этого и не надо — их дом выглядит таким темным. Я вот думаю, каким будет Кейван, когда подрастет. Однажды я шел с ним в школу и пытался разузнать, как дела у него и его родителей, но он так и не сказал ни слова. Ему велели ни с кем не говорить о Зари и о том, что происходит у них дома.
Я вспоминаю тот день, когда мы помогали Кейвану мастерить собачью конуру. Как я неумело обращался с инструментами и как пролил себе на рубашку напиток, и настойчивое требование Ахмеда, чтобы я поговорил с Зари, и фиаско с «Сувашун». Кажется, все это было сто лет назад.
— Переодетый Ангел бросила школу и переехала сюда, чтобы заботиться о родных Зари, — говорит Ахмед. — Все в округе считают, что она помогла им в какой-то степени обрести душевное равновесие.
— Она общается с Фахимех? — спрашиваю я.
— Нет. Фахимех было бы слишком тяжело приходить в этот дом — ведь ты меня понимаешь?
Я вспоминаю вишневое дерево, красное одеяло, маленький хозе в их дворе, и по щеке у меня скатывается слеза. Ахмед кладет руку мне на плечо.
— Ты в порядке? — спрашивает он.
— Да.
— Хочешь, поговорим об этом в другой раз?
— Нет. Хочу, чтоб ты продолжал.
— Ты уверен?
— Угу.
— Ну ладно. — Ахмед делает глубокий вдох. — Переодетый Ангел ни с кем не общается. Ходят слухи, что она ухаживает за родителями Зари, пока они не лягут спать, а потом идет в ее комнату и всю ночь читает стихи. Представляешь, каково ей жить в комнате Зари?
Я вспоминаю ту последнюю ночь в ее комнате, фотографию нас четверых на стене, кресло, в котором мы сидели, Зари в моих объятиях, опьяняющий аромат ее волос. Я смахиваю с глаз слезы.
— Почему они не говорят нам, где она похоронена?
— Потому что они — шайка негодяев, — выпаливает он.
— Родственники так и не получили ее… тело?
