Краем глаза я вижу, как во двор выходит Переодетый Ангел. Она идет в булочную купить свежий горячий лаваш, как это делала Зари. Меня поражает ее непривычно быстрая поступь. Я слышал от Зари, что Переодетый Ангел — самое уравновешенное, самое сосредоточенное существо на свете. Не понимаю, почему она мчится, словно кто-то за ней гонится. Пока я смотрю на нее, мои глаза вновь наполняются слезами. Ахмед спрашивает, не хочу ли я пойти в дом, и я говорю «нет». Он потирает загривок.
— Мне так жаль, — говорит он. — В наши годы жизнь не должна быть такой.
— Знаю.
— Обещай мне, что очень постараешься оставить прошлое позади.
Я киваю, и он протягивает мне руку.
— Давай скрепим это, — глядя мне прямо в глаза, говорит он.
Пожимая ему руку, я вспоминаю вечер накануне похорон Доктора, когда мы поклялись не плакать на кладбище. Сомневаюсь, что на этот раз смогу выполнить обещание.
Переодетый Ангел возвращается. Глядя на развевающуюся вокруг нее чадру, я вспоминаю нашего учителя Закона Божьего, господина Горджи, и его теорию о том, что женщина без покрывала становится объектом сексуального желания мужчин. Я вспоминаю и то, как считал, будто Ирадж влюблен в Сорайю, хотя никогда не видел ее лица.
— А Ирадж по-прежнему?.. — спрашиваю я.
— Ирадж ею очарован, — с улыбкой произносит Ахмед.
Мне никак не удержаться от ответной улыбки.
Переодетый Ангел входит во двор и закрывает за собой калитку, поднимает взгляд и видит на крыше нас с Ахмедом. Она резко останавливается, словно наткнулась на невидимую стену, а потом устремляется в дом.
— Она, наверное, потрясена тем, что увидела тебя, — говорит Ахмед. — Они за тебя волновались.
— Скоро мы пойдем их навестить.
Я не сплю уже больше суток. Мы с Ахмедом спускаемся, чтобы позавтракать с моей семьей. Мать не перестает подкладывать еду нам в тарелки, потому что парни нашего возраста должны хорошо питаться, а иначе не вырастут сильными. Ахмед говорит, что лучше ее послушаться, пока она не выставила на стол машинное масло и лошадиную мочу. Я улыбаюсь. Отцу надо на работу, но он обещает вернуться пораньше и сводить нас поужинать в ресторан. Мы закажем чело-кебаб — плов из риса басмати с кебабом из говядины с луком и местными травами.
— Я правда не хочу идти, папа.
Он кивает и говорит, что понимает меня, но, кажется, он удивлен моей прямотой.
После завтрака мы с Ахмедом идем на улицу. К нам подходят поздороваться соседи. Я благодарю их за то, что дожидались меня накануне вечером, чтобы приветствовать дома. Мужчины обнимают меня и пожимают руку.
— Ты отлично выглядишь, отлично, — говорит один.
— Он замечательно выглядит, — вставляет другой. — Немного похудел, но это неудивительно.
— О да, он похудел, но его мама в два счета приведет его в норму, — обнимая и целуя меня, говорит мать Ахмеда. — Я так скучала по тебе, — говорит она со слезами на глазах. — Каждый день я молилась за твое благополучное возвращение. О, если бы ты знал, что пришлось испытать твоей бедной беспомощной маме! Все время, пока ты был в больнице, она была как потерянная душа. Мать без своего дитя — как вены без крови.
Потом она шепчет мне на ухо:
— Тебе надо повидать мать Зари. Она похожа на призрак. Бедная, бедная женщина.
В двух метрах от нас стоит бабушка Ахмеда. Кажется, за несколько месяцев она состарилась лет на двадцать. Ахмед тихо говорит мне, что психическое и физическое состояние бабушки быстро ухудшается.
— Мой муж однажды ушел, — говорит бабушка. — На тридцать лет или все-таки на сорок? Я никак не думала, что увижу его снова, но он вернулся. Он ведь вернулся, правда?
— Угу, бабуля, он вернулся. Как бы он мог прожить без такой милашки, как ты?
Ласково улыбаясь, Ахмед обнимает ее.
Бабушка смотрит на меня и произносит:
— Где твоя жена? Она уже знает, что ты вернулся? Я довольно долго не знала, что мой муж вернулся.
Потом она поворачивается к Ахмеду.
— Много времени прошло, прежде чем я узнала, так ведь?
Ахмед кивает.
— Много времени прошло, прежде чем я узнала, много времени, — бессвязно бормочет она. — Почему он сразу не дал мне знать?
— Он хотел сделать тебе сюрприз и появиться, когда ты меньше всего этого ожидала, — напоминает ей Ахмед. — Какой был бы смысл уезжать, если не можешь нагрянуть неожиданно к собственной жене?
— О да! — восклицает бабушка. — Какой был бы в этом смысл?
Помолчав, она спрашивает:
— Я очень удивилась, да?
— Ты ведь помнишь, правда? — Ахмед взывает ко мне. — Ну разве она не удивилась?
Бабушка стоит рядом со мной. Обняв ее за плечи, я говорю ей на ухо:
— Бабушка, вы очень удивились. Ни когда не забуду вашу улыбку, когда вы его увидели.
Лицо бабушки проясняется.
— Тебе тоже надо удивить свою жену. Ей это понравится, как и мне.
Потом она медленно бредет обратно к дому Ахмеда.
— Да, я помню, что очень удивилась.
Ахмед подмигивает мне, и я подмигиваю в ответ.
