Вечером накануне похорон мы с Ахмедом поднимаемся на крышу. Серп луны в усыпанном звездами небе похож на неоновую вывеску — точно так же затмевает все вокруг. Наш район кажется притихшим, словно его придавил груз несчастий, свалившихся на его жителей за последние несколько месяцев. Темные тени домов и деревьев удлинились, городские огни мерцают слабо и безжизненно. Будто кто-то опять разбросал над нашим переулком прах смерти. Ахмед закуривает и предлагает сигарету мне. Я соглашаюсь.
— Она была хорошей женщиной, — говорит Ахмед.
— Да, верно.
— Но все когда-нибудь умирают, правда?
— Правда.
— Наверное, пришло ее время. — Он глубоко затягивается.
— Угу.
— Но почему она умерла именно так? Почему ей не пришлось мирно умереть в своей постели? Почему Господь так жесток?
Он виновато замолкает.
— Нельзя говорить такое после всего, что ты испытал. Прости.
— Ничего страшного. В последнее время я, в общем, очень сроднился с твоей бабушкой. Иногда казалось, наши жизни идут параллельно.
— Господи, не говори так, — произносит Ахмед. — Не хочу, чтобы ты когда-нибудь свалился с крыши.
— Нет-нет. Я хочу сказать, я чувствовал ее боль от долгой разлуки, чувствовал утрату. Мне начинало казаться, что она была не так уж сильно оторвана от реальности.
— Что ты имеешь в виду?
— Все ее разговоры о том, что она видит деда…
Я умолкаю, заметив тревожное выражение на лице Ахмеда.
— Люди же не могут так просто умереть, и все?
Ахмед не отвечает.
— Бабушка настойчиво говорила о том, что Зари меня ждет… Понимаешь, иногда мне кажется, я вижу ее среди ночных теней.
Он долго молчит, а потом произносит:
— Интересно, каково это — быть мертвым?
Полагаю, он пытается избежать обсуждения моих безумных мыслей. Я вспоминаю, как господин Горджи говорил о смерти как об основном источнике страха. «Загробная жизнь предназначена для наказания грешников, которые будут осуждены на невообразимые вечные муки», — сказал он однажды с пылающим взором. Я припоминаю, как бабушка Ахмеда спрашивала, находится ли ад под раем, и невольно улыбаюсь. Ахмед смотрит на то место на балконе, откуда она упала. Пытаясь сдержать слезы, он кривится.
— Боже, благослови ее душу, — глядя на небо, шепчет он. — Готовься к встрече, дед!
На следующий день мы все едем на кладбище. Мы с Ахмедом и Ираджем садимся на заднее сиденье отцовского джипа, а моя мать с Фахимех сидят впереди. Фахимех то и дело оборачивается и смотрит на Ахмеда, дотрагивается до его руки или похлопывает по колену.
Я вспоминаю тот день, когда мы хоронили Доктора. Вспоминаю лицо Ираджа, бегущего за такси. Хорошо, что сейчас он с нами. Улицы запружены машинами, запах выхлопных газов напоминает о последних мгновениях Зари, и мое сердце обмирает. Серое небо покрыто темными тучами, набухшими от влаги. Толпы пешеходов спешат укрыться от неизбежного ливня. Мы почти не разговариваем, только в какой-то момент отец говорит, что бабуля была отличной женщиной, и мы все бормочем в ответ что-то невнятное.
На кладбище приехали все соседи, включая родителей Фахимех. Все носят траур из уважения к кончине бабушки. Хорошо, что теперь мы можем позволить себе носить траур, оплакивая не только бабушку, но и Зари, и Доктора. Родители Зари приносят свои извинения матери Ахмеда за то, что Переодетый Ангел не пришла — она осталась дома с Кейваном.
— Негоже было бы брать его на кладбище, — говорит мать Зари. — Он еще слишком мал.
Все собираются у вырытой могилы. Женщины стоят с одной стороны, мужчины — с другой. Мать Ахмеда тихо плачет. Она шепчет моей маме, что беспокоится за мужа. Бабушка была его единственной оставшейся родней.
— Она прожила хорошую жизнь, — говорит соседка.
— Да, верно, — соглашается другая.
— Посмотрите вокруг, — говорит первая. — Здесь покоится много молодых людей. Благослови Господь их души и благослови Господь душу бабушки. Она прожила жизнь так, как ей хотелось, и, слава богу, ее жизнь была долгой и плодотворной.
Интересно, знают ли соседи историю о том, как бабушка бросилась со скалы? Сомневаюсь.
Вдруг издалека слышится возглас: «Нет бога, кроме Аллаха!» — сигнал о том, что тело бабушки несут к месту вечного упокоения. У могилы начинается смятение. Все плачут, даже женщины, утешавшие мать Ахмеда. Ахмед бежит навстречу группе людей, несущих гроб. Мы с Ираджем догоняем его и подставляем руки и плечи, чтобы поддержать гроб на весу. Прикосновение дерева к шее кажется неожиданно холодным и грубым. Я думаю о безжизненном теле бабушки, от прилива крови к лицу делается жарко; на меня нападает неудержимая дрожь. Голова кружится, я чувствую, как из меня утекает энергия и сила, как вода сквозь решето. Я отпускаю гроб и, пропустив процессию вперед, плетусь в хвосте. Никто не замечает моей внезапной слабости. Я задаюсь вопросом, не похоронена ли Зари поблизости, в безымянной могиле.
