Вроде бы и одними губами шепнул, но тот, за углом, видимо настороженно-испуганным слухом что-то уловил; скорее просто — что в доме чужие; издал какой-то сдавленный писк, и, спотыкаясь, судя по звукам, ломанулся вверх по лестнице, откуда только что спустился.
Броситься вдогонку и настичь убегавшего очень хотелось; но напрягала запертая изнутри дверь. Владимир метнулся в кладовку, мгновенно ещё раз осмотрелся. Вот! Бросил ремень автомата себе на шею; подхватил тумбочку — ого, тяжёлая! — выволок её в коридор, уже не стараясь действовать бесшумно, бросил на пол, — из открытой дверцы выкатились рулоны туалетной бумаги и выпал пятилитровый баллон с какой-то мутной жидкостью. Захватил из кладовой швабру, ту, которая была с деревянной ручкой, и подпёр её дверь, уперев в тумбочку и под дверную ручку.
Нормально! Теперь — вверх!
Они настигли этого сопевшего беглеца в одной из комнат второго этажа. Больше никого не было, хотя тщательно осматривать все комнаты второго этаже времени не было. Просто сразу обратили внимание на приоткрытую дверь, из-за которой пробивался свет; и раздавалось какое-то испуганно-сосредоточенное сопение-повизгивание.
Распахнув дверь, Владимир ворвался в комнату и сразу сместился в сторону, присел, готовый, что в него будут стрелять.
Не стреляли. В большой комнате, по обстановке представляющей из себя что-то среднее между гостиной и диванной: с диванами по стенам и большим столом посредине, накрытым как для ужина, толстый мужчина, сопя, натягивал брюки на голые жирные ляжки, даже не сняв роскошный белый махровый халат с золотыми кистями на болтающемся пояске, в котором он напоминал какого-то неопрятно-толстого белого медведя. Увидел их: Владимира с автоматом и заскочившего вслед за ним Женьку с пистолетом, охнул, и, бросив так и не застёгнутые брюки, шустро присел за стол. Спрятался!
Владимир бегло окинул взглядом комнату: полосатые обои «с отблеском», картины в «золотых» рамах; большущий жидкокристаллический или плазменный Панасоник на стене; музыкальный центр с колонками, ещё две двери, закрытых. И никого кроме этого толстого сопящего мужика.
Быстро сместился в сторону, готовясь гаркнуть ему что-нибудь жёстко-командное, вроде «- Встать, руки за голову!!», но вместо этого закашлялся: напрячь голосовые связки, замёрзшие на улице, не удалось.
А вот скрывшийся за столом, присев, толстый субъект, проявил себя: внезапно вынырнув из-за столешницы, он вскинул руку с пистолетом! Грохнул выстрел; он целил во Владимира; но он сместился в сторону и, почти не целясь, выстрелил в него два раза. Первый выстрел снёс что-то из посуды на столе, второй точно попал в толстяка. Тут же раздался и выстрел Женьки. Субъект в халате, взмахнув рукавами халата, как будто собирался взлететь, обрушился на пол.
Обежав стол, едва не споткнувшись о стул, полувыдвинутый из-за стола, Владимир увидел упавшего: он больше не представлял опасности. Толстый дядька, на вид лет пятидесяти, лежал на спине, на скомкавшемся халате, и над ним вздымалось его немалое голое пузо, поросшее редкой шерстью. Штаны он так и не успел застегнуть, и из-под расстёгнутых брюк виднелись лиловые трусы. Пуля Владимира попала ему в жирную грудь чуть выше левого соска, и Владимир мельком удивился, насколько нехарактерным для пули от АКМ было пулевое отверстие: большое, рваное. Не то чтобы он много повидал пулевых ранений, но всё же, всё же — на тех чурках, что он пострелял из автомата возле церкви, пулевые отверстия выглядели иначе. Впрочем, там и калибр был другой — 5.45; может быть из-за этого. Женька же попал ему в левое плечо; и теперь мужик быстро подплывал кровью, которая напитывала его роскошный белый махровый халат.
— Чо замер, Американец, мочи его! — Женька был сама деловизна. Нагнулся и вот уже выпрямился, держа в левой руке пистолет толстяка.
Ишь ты! — «мочи»! В смысле — «добей!» Интересно, как это — добить раненого, — укладывается в замысловатую систему Женькиных пацанячьих моральных правил. Белого вот тогда добить не дал, а этого — «Мочи!»
Толстяк открыл мучительно зажмуренные глаза, мутно взглянул на них, и торопливо вытолкнул через толстые лиловые губы:
— Скорей!.. Врача!.. Звонить! Абраму Моисеичу! Скорей!..
— Че-гооо?.. — Женька не расслышал.
— Звонить!.. скорей!! Радио в машине! Пусть едет. Кровь же, кровь — течёт! Аааххх… да помогите же! — и зашарил обоими руками по груди, размазывая и без того заливавшую её кровь.
— Ща — позвоним! — заверил Женька, и, отступив, выстрелил ему из поднятого пистолета в голову, с левой руки. Голова толстяка дёрнулась, пуля попала ему под правый глаз, оставив чёрную дырку в щеке, и выбив глаз из глазницы. Тело толстяка затряслось, мелко-мелко; бросив окровавленные руки в стороны, как будто собираясь оттолкнуться от пола и встать, он задрожал; и выбитый из глазницы глаз ещё больше выпучился, свернувшись зрачком в сторону. Агония.
