Мама порывалась Устоса обмыть, но батя не разрешил. Сказал, что воинов после боя хоронили как есть — не обмывали, это нормально. И даже, наверное, почетно.
Я сказал, что сам Устос наверняка бы не захотел, чтобы с него после смерти снимали его доспехи и хоронили без них. И мама согласилась с нами. Она только тщательно обмыла ему лицо. И он лежал теперь такой — бледный и спокойный. В своей квартире, как в зале рыцарского замка. Оно и похоже было, — у него на стенах были развешаны всякие предметы из рыцарского обихода: части лат, еще пара щитов с разными гербами, рогатина и несколько копий, двуручный меч; явно сувенирная, с фенечками и завитушками, секира. И большой флаг, или как он там называется. С тем же гербом.
Надо было еще что-то делать с трупами гоблинов и со старухой со стариком, которых первых во дворе гоблины и настигли. Прежде чем старуха смогла вырваться как-то, да в подъезде укрыться. Повезло еще, что кто был в подъезде, заперлись сразу. Старуха умерла тоже.
Ну, с гоблинами просто, — Толян их за ноги всех стащил к мусорке. Получилось одиннадцать трупов. Славно Устос поработал. Двоих только невредимых батя с Толяном подстрелили, остальные добитые были в той или иной степени раненые или убитые Устосом, или расшибшиеся при падении с козырька. Толян их всех добил. А вот «главного», в косухе и с обрезом, среди них не было…
Я его хорошо запомнил. Потому я специально сходил к помойке, где под огромной грудой источавших вонь пакетов стояли мусорные контейнеры; а рядом лежали убитые гоблины. Что-то во мне перевернулось. Я смотрел на трупы с полным спокойствием. И главаря среди них не было.
Толян за ногу приволок последнего и бросил рядом, когда некая бабка подошла выбросить мусор. У нее и мусорного пакета не было — просто, по старинке, высыпала очистки и обрывки из пластмассового розовенького ведра в зловонную кучу.
Посмотрела на покойников, и с осуждением Толику:
— Что вы наделали, их бы надо в милицию! Теперь вас посодют!
Я увидел, как у Толяна буквально глаза полезли на лоб, он явно хотел сказать что-то, но не нашелся. А бабка, качая головой, побрела обратно к дому.
— Во дает, а?… — только и смог сказать он, когда бабка уже отошла.
— Плюнь, Толь. Пошли. Нет его здесь.
— Нет, во дает, а?… — он помолчал, сплюнул на руки и вытер ладони о штаны, — Как говорит Олег, парадигма сменилась — а они этого и не заметили…
Бабка уже скрылась в подъезде, когда он, наконец, нашел адекватный ответ и крикнул ей вслед:
— Че ж ты тогда, старая, милицию-то не вызвала, когда дверь в подъезд ломали? Или вышла бы, да пристыдила фулюганов!.. — но бабка уже не слышала.
А Толян еще долго потом не мог успокоиться и время от времени повторял, вспоминая:
— Не, ну дает старая, а?… В милицию!.. Посодют!.. За, б…, причинение тяжких телесных честным гражданам!..
Старика со старухой решили похоронить прямо во дворе. Заставлять копать могилу не пришлось, — батя только заикнулся, как несколько мужиков с готовностью вызвались и найти лопаты, и похоронить стариков. Вскоре во дворе уже кипела работа. Стариков занесли к ним в квартиру, и над телами хлопотало несколько женщин и старух. Тогда трупы еще были в диковинку. Тогда трупы еще старались прибрать, переодеть…
Это, конечно, не касалось гоблинов. Выносящие мусор считали своим долгом прошипеть в их адрес что-нибудь злобное, а то и пнуть безответных покойников.
Толик сказал, что, наверное, самое разумное будет их сжечь — прямо на мусорке. Завалить мешками с мусором, облить бензином и сжечь. Батя с ним не согласился, — вони будет на весь микрорайон, и не сгорят они дотла, вонять долго будут. Припахать мужиков из дома — пусть роют еще одну яму?
Потом Толик сказал:
— А что мы-то суетимся больше всех? Пусть ОНИ придумывают, что с ними делать. Ты что — в натуре старшим подъезда назначен?…
— Сами они ни на что не способны, — поправил батя, — Ты же видел. Да и последние дни они тут доживают — сейчас разбегутся все, я чувствую. И… Фактически так и есть — старшим назначен. Обстоятельствами. Так что завтра припашем-ка их еще на одну яму — не развалятся.
Но ночью из одиннадцати трупов четверых утащили. Наверное, родственники. Еще за одним пришла целая делегация рыдающих баб, когда мы утром уже грузили тело Устоса в машину. А кто и как похоронил остальных — мы так и не узнали, да и не стремились.
Тело Устоса всю ночь пролежало на столе. Батя достал из запасов две свечи, и поставил по обе стороны его головы. Зажег.
Пришла вся такая испуганная, молчаливая Элеонора. Она все это дело видела из окна, заперлась за своей тяжеленной сейфовой дверью. Мы дома в молчании поужинали, потом снова пошли к Устосу. Там, при горящих у изголовья Устоса свечах, в полутьме, я со всеми подробностями рассказал произошедшее. Нам не мешали. Никто из соседей не рискнул к нам присоединиться в этот вечер; все были слишком напуганы, и с наступлением темноты сидели по квартирам тихо, как мыши.
