— Знает он… малай. Каждый суслик в поле агроном. Слушай давай. Я потому сейчас, не раньше говорю, — чтоб в голове непосредственно «перед» уложилось, а то ведь вылетит всё из головы-то… Хорошо б не с мозгами… Зачем мне зять без мозгов-то, хы… Ну, всё — Вовчик… понял. Володь, подсвечивай в пол, — Он снял с плеча ружьё и бесшумно снял его с предохранителя, — Пошли.
Нырнули за «тюльку», занавешивавшую вход за дверью. Сени. Или как их ещё называют — «холодная комната», не как у Вовчика, заставленная и заваленная всяким хламом, а чистенькая и свободная, — со столиком в углу, закрытым клеёнкой, на столике чашки, блюдца; рядом вёдра с водой… Раковина с рукомойником в углу у двери, круглые деревенские половички на полу. Дверь с висячим замком — видимо кладовка. И проход в другую комнату — опять дверь. Закрыта.
— Свети давай… — сдавленный шёпот Вадима. Он отставил к стене ружьё. Но эта дверь оказалась ещё проще чем входная — Вадим покачал её — она «ходила» почти на полсантиметра, в щелке был виден крючок. Вадим просунул в щель тонкую, гибкую металлическую линейку, прижав дверь, бесшумно вынул крючок из петли, и, поддерживая его линейкой, чтоб не упал и не брякнул, открыл дверь. Она не скрипнула.
Вновь взял ружьё под мышку. Снова ткань в дверном пролёте. Бесшумно проскользнули внутрь, в тусклом кровавом свете фонаря огляделись.
Видимо — кухня. Большой холодильник у двери, открытый шкафчик со всевозможными баночками и коробочками, стол. На столе нагромождение тарелок с недоеденным, стаканов, чайных чашек. Разит сивухой. Большая печь, оклеенная беленькой кафельной плиткой; Владимир приложил руку — горячая. Чугунки в зеве печи, прикрытом металлической заслонкой. Большая печь, с лежанкой, видимо, задёрнутой занавеской…
А Вадим уже энергично манил его к себе, стоя у прохода в комнату, которая, видимо, служила чем-то вроде гостиной — с диваном, с телевизором в углу на тумбочке, с календарём на стене и россыпью открыточек вокруг него, на стене же. В углу, над телевизором — иконы. То, что в деревне называли «божница» — несколько икон мал-мала-меньше на полочке; в центре одна, видимо, «основная»; всё украшено вышитой тканью и гирляндой, видимо искусственных, пластмассовых, цветов… Диван пуст…
Ещё дверной проём, завешенный цветастыми занавесками, без двери. Из дверного проёма раздаётся сочный храп… Здесь, значит. Рассеянный кроваво-красный луч фонаря мазнул по рамке над дверью: под стеклом какие-то фотопортреты, мальчик детсадовского возраста в мушкетёрской шляпе с пером. У Владимира мелькнула мысль, что очень может быть, что этот мальчик сейчас и храпит там, в комнате; и что этого мальчика, собственно, они сейчас и пришли убивать…
Мысль была не ко времени: дикость происходящего как-то вдруг, внезапно, обрушилась на Владимира: он, успешный студент престижного Университета, сейчас здесь, ночью, в чужом доме, готовится убить своего ровесника. Убить. Зарезать во сне. Своего ровесника, который служил в армии, когда он, Владимир, учился и развлекался за океаном. Чей детский портрет висел над дверью. Или не его портрет, а его отца. Или… да неважно чей!! Он, Владимир, сейчас в чужом доме, и готовится зарезать его обитателей…
Чудовищная дикость происходящего чуть не заставила повернуть его назад, на выход. Как?? Что произошло, что случилось в мире и в жизни, что он, умница, спортсмен и любимец девушек, сейчас крадётся на пару с отставным ментом в чужом деревенском доме, держа руку на тёплой рукояти ножа на поясе?? Что должно было случиться в мире, что он оказался готовым убивать людей, о существовании которых он и не подозревал несколько месяцев назад??
Вадим чёрной неподвижной глыбой на фоне светлых занавесок в комнату стоял и молча, не торопя, ждал его.
Зачем я здесь?? Это была вовсе не трусость, и не попытка «спрыгнуть с темы», как предостерегал Вадим, это было внезапное осознание вопиющей дикости, неправильности происходящего. Чужой дом… неубранная посуда, ещё горячая печка. И гладкая ручка ножа в ладони.
И, когда он был готов чуть ли не повернуть на выход — и наплевать, абсолютно наплевать что подумает и что скажет Вадим! — пришло воспоминание: бьющаяся голая, растянутая негодяями в ярком свете костра Гулька; главарь, с плотоядной улыбочкой расстёгивающий штаны; своё бешенство и бессилие; ощущение ужаса и приближающейся смерти. …И друг Вовчик, с воплем бегущий «в атаку» с какой-то дурацкой корягой наперевес!
Он мотнул головой.
«… я готов на всё. НА ВСЁ, понимаешь, Вовчик! Нету больше никаких моральных запретов, — есть голимая целесообразность…» — вспомнилось им же сформулированная и высказанная мысль. Целесообразность! Выжить. Целесообразно чтобы выжить. И не только самому.
Более не раздумывая, он двинулся к занавешенному дверному проёму, у которого стоял Вадим.
За занавешенной дверью была большая комната, занимавшая, очевидно, бОльшую часть дома. Вадим вообще выключил фонарик, а Владимир направил и без того неярко-красный луч в пол, и в адовом рассеянном свечении обострившееся зрение позволяло видеть всё до мелочей.
