— … не надо, не надо, господа, товарищи, не надо!.. — в несколько голосов теперь заныли, завыли, заверещали пленники, поняв, что к чему. Громосеев, не оборачиваясь, жадно затянулся, горячий дым обжёг лёгкие, он закашлялся. Чёрт, никак не привыкну… Оглянулся. Бойцы отряда волокли пленников в овражек, за ними следом шёл Гришка, разворачивая на ходу свёрток из мешковины. Развернул, бросил тряпку на траву; в руках у него теперь был небольшой топор.
— Петров! Воды достань из багажника, нужно будет руки потом помыть, и инструмент! — распорядился на ходу. Скрылся в овражке за кустами.
— Брат! Брат! Не нада-а!!.. — всё слышалось из овражка.
Громосеев сплюнул окурок, уже обжигавший губы, и полез в карман за следующей сигаретой.
Озерье наконец обзавелось своим собственным кладбищем. Раньше, когда с топливом не было проблем, покойников хоронили на кладбище возле, не столь далёкой и более крупной, Демидовки, благо, жителей в деревушке было раз-два и обчёлся. Теперь в соседнюю деревню ездить было дорого, ни к чему, да и опасно. Недолго думая староста отвёл под кладбище поросшее бурьяном поле между деревней и «пригорком», несколько, впрочем, в стороне, чтобы в церковь приходилось ходить хотя и мимо, но всё же не через кладбище.
На свежем кладбище уже образовалась первая могила — мадам Соловьёвой.
После отъезда Громосеева вдруг, откуда ни возьмись, появился Хронов; как ни в чём не бывало, по-прежнему наглый и самоуверенный, он тут же заявился в «штаб» и поменял своё испохабленное выжженными рисунками ружьё на одну из оставленных Громосеевым нарезных винтовок.
Никто из его «бойцов» не посмел ему и слова против сказать: после ночной расправы с Ильёй, и отъезда Громосеева не смогшего ничего Витьке сделать, а только громыхавшего словами, авторитет Витьки упрочился — авторитет не то что руководителя, командира дружины, а то, что в блатном мире называют паханством. До всех дошло, что Громосеев и Никоновка с их определённым, хотя и странным нынешним пониманием законности далеко, а Витька — вот он. А Илья — с травмой и при смерти (как говорили). И староста, Борис Андреевич, по-прежнему остался на селе, как бы главным; никто его не сместил, словом… словом, всё осталось по-прежнему, и только возросла от безнаказанности и лучшей теперь вооружённости Витькина наглость.
Артист же решил Витьку с должности командира дружины, вопреки распоряжению Громосеева, не смещать: во-первых особо и не на кого — тот же Лещинский, Витькин «зам», смотрел тому в рот и выполнял беспрекословно Витькины распоряжения; во-вторых, что может быть лучше прикормленного и накрепко привязанного соучастием в убийствах «силовика»? А что Уполномоченный?.. Ну а что Уполномоченный? Он распорядился и уехал, а нам, хрестьянам, тут жить… нету другой кандидатуры, да и всё! Да и не его это дело, расставлять на местные-то посты. Да и не станет же он проверять! Да и сам он… посмотрим ещё, сколько он сам протянет! Гуманист чёртов и любитель стрельбы из рогатки…
Но Витьке наедине, чтоб не ронять тому авторитет, Артист сделал «строгое внушение» — а попросту саданул ему в солнечное сплетение, а потом, упавшему, с удовольствием добавил ногами… Дьявол взревел от радости и рванулся было в предвкушении крови из глубин души наружу, но Артист смог, смог, к счастью, с ним справиться, — забивать сейчас Витьку насмерть или калечить было явно не с руки. Только отогнул Витьке за волосы голову назад и, поднеся к шее лезвие ножа свистящим, змеиным шёпотом ему сообщил:
— Если ты, сссука, ещё раз что-нибудь такое, как с Ильёй, без разрешения вытворишь, я тебя, поганца, лично запорю и на пару к Роме спрячу! Или к Морожину — сам решай, с кем в компании тебе будет веселее!
Витька быстро-быстро и мелко закивал, опасаясь порезаться о лезвие возле своего горла, даже заморгал в такт, преданно гладя в лицо Артисту и всячески изображая, что он-то всё и навсегда понял, больше не повторится, клянусь-клянусь!!
Он не прикидывался, он и в самом деле до судорог боялся старосту, чувствуя за ним и Артиста, и, глубже — Дьявола. Кто знает, что тот решил на его счёт, и по какому поводу — мог вполне и зарезать, Хронов не сомневался; и потому от страха переборщить с выражением личной преданности он не опасался. Если бы тот заставил, он, Витька, и сапоги бы ему лизал, — теперь он окончательно чувствовал в Борисе Андреевиче ХОЗЯИНА, и препоручил ему всецело и душу и тело. Иначе, он чувствовал, ему не выжить.
Удовлетворившись выражениями покорности со стороны Витьки, Артист оттолкнул его голову, спрятал нож, и, поднимаясь с корточек, распорядился:
— Ну а в наказание тебе — труп этой суки, бизнес-тренерши — похоронить! Чтоб сегодня же! Никаких, нах, гробов и, вообще, огласки — сгребёте её лопатами в полиэтилен вон от теплицы — и на новое кладбище. Потом уже объявишь местным плакальщицам — пусть повоют за свою вождиню на могилке.
— Её, небось, там уже собаки пожрали!
— Значит, собачье говно похоронишь! — Артист захохотал, — А ну пошёл!..
Так на кладбище появилась первая могила.
