Может быть стоило съесть все, что мама оставила, особенно в той, другой чашке, и поспать, а не сидеть здесь и ждать, когда кто-нибудь… Но флейта уже была в руках, край белого дерева, так похожего на кость, уже касался губ, а когда дыхание Вейна оживило звук, мелодия вышла совсем не той, какую он играл прежде. Прежде был диссонанс, чтобы отпугнуть. Сейчас – гармония. Призыв.
Потому что хотелось…
…крови.
А еще больше…
…искру.
Он слышал так близко. Ближе. Еще… Теплая шерстка, глазки бусинки, щетка усов, хвост лысый серо-розовый, пяточки, мягкий дрожащий живот…
– Иди сюда, теплая,
И это уже была не флейта.
Время свернулось спиралью и замерло.
Вдруг резко – свет. Грохнула, откидываясь, крышка погреба.
Мама стояла наверху с бледным от ужаса лицом и расширившимися глазами. Смотрела, словно видела впервые. Кричала. Губы шевелились и грудь вздымалась высоко от вдохов. Руки мама стискивала в кулаки и, забывшись, приподнимала, расправляя пальцы с острыми когтями, словно хотела ударить.
Во рту было сладко от крови, в груди патокой таяла отнятая искра. Искры. А мама все кричала и кричала, но Вейн не мог понять, что. Он все еще был там, где время застыло, пока одно единственное слово не разбило пузырь, превратив замершее время в хрусткие острые осколки, режущие тишину на лоскуты.
– Чудовище, – по-прежнему беззвучно шевельнулись мамины губы.
Вейн рванул наверх мимо нее, оттолкнул бы, не отшатнись она сама как от чего-то гадкого, выскочил во двор, почти скатился с крыльца, запнувшись о брошенную на пороге сумку, и, ударив обеими руками в калитку, помчался прочь.
Он слышал, как она выбежала за ним и кричала вслед, звала по имени, совершенно не думая, что кто-то увидит ее, растрепанную, паникующую, посреди Черной улицы, и поймет, что именно она кричит. Слышал ее вину, слезы, боль, чувствовал горечь понимания, что лучше не уходить вообще, чем вернуться и опоздать. Но слово, хоть и не было произнесено, прозвучало.
Чудовище.
А чудовищам не место в доме рядом с живыми.
Мир обрушился волной, затопил. Звуков снаружи оказалось так много, что Вейн впервые за все время перестал слышать себя. Он мчался вперед, ведомый невыносимой душевной болью и желанием спрятаться, а попадись кто на пути, вцепился бы зубами, как тот первый крысеныш.
Но никто не встретился. А когда шум дыхания и стук сердца, заходящегося от бега, заглушили наконец слишком громкий мир, а Вейн начал различать окружающее, он упал на колени и полз, тычась в любое мало-мальски похожее на укрытие углубление, пока не нашел щель между камнями. Забрался туда и затих.
Щель была узкой, как следует вдохнуть не выходило, но Вейна будто обнимал кто, и он стал успокаиваться. Звуковая каша постепенно расслоилась на отдельные звуки. Вейн начал различать ветер, вкрадчивые прикосновения солнца, кряхтение камней, шорох растущей травы и копошащихся в ней и под камнями жуков, невидимых разноголосых птиц, далекий шелест листвы. Себя. Он снова слышал себя и был полон искр, как внешний мир звуков, а бездна просила еще.
Это было страшно.
Тогда он закрыл глаза. Обнял руками флейту. Задремал, убаюканный привычным ощущением под пальцами и тесными, пусть и не слишком теплыми каменными объятиями.
Разбудили шаги и голоса. Вейн спросонья не понял, где он, снова испугался, потом вспомнил, затаился. Голоса приближались, а забившееся в панике сердце замерло, как и он сам.
– …там никого. Помроилось в тумане.
– А вопила чего на пол-общины?
– Когда?
– Тогда.
– А ты чего вопил, когда Яс в старой корзине и рогами из морковок из-за угла выпрыгнул?
– От… От неожиданности!
– Вот и я так же.
– Брехло. Ай! Гриз, чего дерешься?
– Митр, ты как с девушкой разговариваешь, хамло. А ты, Саший, хоть бы слово сказал, какая-никакая, а сестра. Ериночка, иди ближе, нашла с кем дружбы водить. Я тебя утешу.
– Ее никто не утешит, разве что ты на своих куцых леталках вдруг да полетишь и прямо в Верхний. Телега не ушла. Все, кто сам не может или не к спеху, по домам. Мать Ерину обещала взять с собой, а теперь когда еще уговорит.
– У меня получится. Мне в силок вчера огневка попала. Я ее Еринке подарю, а она мне взамен…
– Огневка? – воодушевился Митр. – А правда говорят, что они по сотне лет живут?
– Не огневка, а саламандр. Их в драгонийских горах, как крыс, – вставил Саший.
– Так как, Ериночка? Пойдешь меня к обрыву проводить на первый полет? – вкрадчиво добивался Гриз.
Что она ответила, Вейн не разобрал. Услужливое эхо, доносившее голоса, передумало. Стало обидно до слез. Но чудовищам крыльев не положено, не анхеле. Да и не в крыльях дело, а в том, что он теперь не узнает, пойдет Еринка этого гадкого Гриза в первый полет проводить или нет. И маму снова до слез довел…
