Страх схлынул, было неуютно, тесно, хотелось домой и пышек с чаем. Саднили ободранные на камнях заживающие ладони, флейта давила на грудь, упиралась краем в горло, будто Вейн сам себе это горло проткнуть собрался. Мучила вина за побег и проступок, за то, что сразу не сказал, в чем дело, а что мама в сердцах чудовищем назвала, так может не его совсем. Вейн же не слышал, что она до этого кричала. Или вот, как Митр сказал, – от неожиданности.
Вейн долго решался выбраться, боялся, что не поймет, как идти обратно к дому и что его непременно заметят. Потом долго выбирался, испугавшись в какой-то миг, что совсем застрял, слишком узкой была щель в куске скалы, а когда выбрался и проморгался от света, увидел, что на него смотрят четыре пары изумленных глаз. И это было очень разное изумление.
Трое и Еринка. Только вместо глуповатого задиры Ясика, долговязый хитролицый наглый грубиян Гриз, растопыривший свои темные крылья рядом с девочкой.
Еринка, уронив на землю клетушку с ящеркой, прижала руки ко рту. Митр вытаращился, рот открыл и шею вытянул. Саший попятился и потянул за рукав приемную сестру, но та стряхнула его вялую руку. Гриз, брезгливо улыбаясь, шагнул вперед, ловко подхватив с земли несколько камней.
Вейн дернулся сначала обратно к щели, но влезть не вышло, тогда он юркнул в сторону, чтобы сбежать. Гриз был выше почти вдвое. Они все были выше и как-то старше что ли, даже Еринка. Но камень ударил в землю, щелкнул о другой голыш и, брызнув крошевом земли и расколовшись, обжег острым осколком лоб Вейна.
Вейн прижался лопатками к камню. Сердце забилось.
– Ты еще что за тварь такая? – брезгливо проговорил Гриз. Была бы палка в руках, потыкал бы, но были только камни. Тот что полетел следом, разбился уже о скалу. Вейн вздрогнул, Гриз растянул губы в победной улыбке.
– Это ваш упырь? Этот мелкий лысый уродец? Откуда ты взялся, троллья отрыжка?
Ладони у Гриза были большие, почти как у взрослого. Камней поместилось много и вряд ли быстро закончатся.
– Не трогай, – сказала девочка. – Гриз. Не трогай. Я пойду с тобой к обрыву на первый полет.
– И на Встречный день?
Улыбка становилась шире, Гриз вертел в пальцах очередной камень, примериваясь. Митр канючил уйти, даже отошел подальше. Саший продолжал дергать Еринку то за руку, то за рукав принимался тянуть.
– И на Встречный…
– Долго думала.
Камень ударил. Вейн схватился за плечо. Другой камень не дал сбежать, высек колкие искры из скалы и, разбившись, оставил на щеке жгучий след.
– Гриз! – Еринка бросилась, но подросток растопырил крыло, оттесняя ее.
– Здесь было так хорошо пока ты не вылез. Портишь своей тварной мордой красивое место… Что это там у тебя в руках? Что ты там прячешь, а?
Он пнул Вейна рукой в лицо и дернул флейту к себе. Старая лента, столько лет удерживавшая подарок отца на шее, лопнула.
На миг стало тихо-тихо. Даже ветер притих. И трава. И камни. И солнце. Или это у Вейна стало темно в глазах?
Тогда как он мог видеть, что Еринка дикой кошью прыгнула Гризу на спину, с воплем: “Отдай!” вцепилась ногтями в лицо, в волосы, дернув голову парня назад?
Как он мог видеть свои руки, обхватившие флейту за выступающий конец, оплетенный лентой, которые дернули отнятое не к себе, а наоборот, навстречу Гризу, прямиком в его горло, где сладко билось и гудела синяя жилка, полная вкусной звонкой живой крови?
Как он мог видеть, как горячее и яркое потекло по белому дереву, так похожему на кость, по рукам, его и Гриза, как кровь хлынула у Гриза ртом, и какими удивленными стали его глаза.
– Отдай, – сказал Вейн. – Это мое.
Красные лаковые бусины брызнули, красиво ударяясь о темные перья в распахнутых крыльях. Тьма мигнула, сделалась алой. И золотой. Но алого было больше. А бездна внутри наконец насытилась и умолкла.
– Мамочка, мам... Где ты? Где? Мне так холодно. Спрячь меня, спрячь, очень страшный страх, больше моих глаз.
Анар нашла сына уже когда смеркалось. Слышала, как он звал, но понять не могла никак, откуда, словно эхо нарочно путало. Она металась, ободрала руки, лазая по щелям. Сбегала в лавандовую долину, возвращалась другой тропой, измотанная страхом и отчаянием, а потом почуяла запах крови и успокоилась. Потому что все поняла и даже почти увидела еще до того, как увидела на самом деле.
Не понятно, слышала ли она то, что слышала, ушами или как-то иначе, но над залитой багровым травой туманом стелилась мелодия колыбельной. Флейта и голос звучали вместе:
– Спи-усни, приснится сон, позовет за флейтой… Не ходи. Не ходи, теплая, маленький свет, не то станешь, как я… Я пошел. Звала, звала, ма… Плакала. Тихо, тихо не шуми, дверь неслышно отвори… Мне холодно, где ты?.. Забери меня, спрячь меня, спрячь… Солнце сядет, сгинет день, у порога встретит…
Он стоял с флейтой в руках, почти весь облитый таким же багровым, как трава и камни, и сиял. Свет вытягивался вверх, делая фигурку похожей на объятый дрожащим пламенем свечной фитиль. Невыразимо прекрасное лицо с развевающимися длинными волосами из нитей света, глаза звезды, улыбка, от которой подгибались колени.
