– Для этого ты сидишь в кругу мертвой земли, которая помнит кровь и боль и пересыпаешь пепел в ладонях? Как это тебе поможет?
– Никак. Разве что… ты?
В пустой звук прокралась надежда, Вейн вгляделся глубже.
Он еще не был старым, этот человек Ривен с толикой светлого дара, виной, сжирающей его суть, как злая болезнь, и ненавистью к самому себе за миг слабости, истончившей душу до хрупкости сухого цветка. Того и гляди рассыплется. Ему и так недолго осталось, но раз просит…
– Забвение не дар, сделка.
– Что ты хочешь, призрачный пастух?
– Твою память. Но обмен выйдет неравный, раз она тебе не нужна, поэтому я возьму кое-что еще, но чуть позже.
– Я согласен. Что мне делать?
– Ничего. Или то же, что и раньше. Не имеет значения. Просто смотри на меня и слушай.
Не сложно. Только подтолкнуть. Это лишь на первый взгляд кажется, что у всего, что существует, своя особая мелодия. Нет. Мелодия всегда одна, бесконечная, замкнутая сама на себя, как лестница спираль в башне из боли и света, потому что каждый, кто существует – часть этой мелодии. Нота или аккорд, несколько тактов или припев, вступление или даже пауза…
Флейта звучала, человек смотрел и слушал, виток за витком, узелок за узелком разматывая ленту памяти, и из глаз уходила боль и вина.
Порой хорошая память действительно невыносимая мука. Зато Вейн теперь знал все или почти все, что произошло в общине, видел глазами живущего, а не образами, которые беспорядочно, без привязки ко времени, подкидывал дом. Теперь Вейн знал всех.
– Самый важный вопрос, Ривен Азлум, предавший женщину, которую любил: свет или ненависть? – спросил Вейн, тоже опускаясь на колени.
– Свет. А тепло, сколько осталось, ей передай. У нее почти всегда были холодные руки. Пусть ей будет тепло.
– Тогда дай мне свою.
Ривен протянул обе. Они были шершавые от пыли и пепла и горячие. Почти такие же горячие, как у ира Комыша. Недолго.
На обратном пути Вейн захотел пройти через общину. Наверное, из-за искры Ривена. Охранное заклятие пропустило. Тоже наверняка поэтому.
А чуть погодя, он с некоторым трудом поборол желание сердца задержаться у лекарского дома, где работала мама, затем уговорил себя не бродить между домами, чтобы попробовать разыскать тот, в котором когда-то жила Еринка.
Поборол, уговорил… Шел, ловя кончиками пальцев сочащееся от домов тепло.
Задержался ненадолго у воротных столбов, глазами которых дом прежде смотрел на мир, бросил последний взгляд на сам дом, кутающийся в старую серую клочковатую шаль расползающегося под рассветным солнцем тумана, и направился вниз, в долину под обрывом, к озеру. Место силы отца, возможное последнее пристанище матери. Пусть бы. Хоть так – вместе.
Он не держал обиды на танэ Фалмари. Его решение было верным. Но порой случаются такие обещания, исполнить которые можно только опоздав. А он, Вейн, не опоздает. Смерть никогда не опаздывает. Он даже не станет спрашивать, как у Ривена, просто возьмет. Те, кто виновны в гибели мамы, первые… укусили.
. . .
Туман медленно выползал с предгорий на равнину. Густой, плотный. Встающее солнце красило выпирающие то тут, то там покатые горбы то тусклым золотом, то приглушенно алым, словно замешанная на молоке кровь.
– Смотри какой, будто живой, – сглотнув липнущую к губам вязкую тишину, сказал напарнику один из неспешно едущих верхом граничных стражей.
– Ага, подкрадывается, – поежился тот.
Никакой границы между Нодштивом и Ирием давно не было, так, вереница столбиков для порядка. Надо же где-то служить отставным воякам, когда к другой работе, кроме как копье держать, руки не приучены?
– Слышь, вроде свистит? – снова заговорил первый.
– Что свистит?
– Вроде как дудка. Зовет. Прямо душа наружу просится.
– Ветер это. Ветер в камнях и туман. Звук в нем вязнет и путается. Сейчас солнце встанет повыше и все. Никаких дудок. Эй? Уснул? Не спи. Дурное место тут, чтобы спать. Тут до земель Драгул и их вассалов рукой подать. Байку слыхал, что самый старый Драгул по сто лет в гробу в склепе спит, а как выспится, оборачивается туманом и ищет себе жертву посочнее. Девицу там невинную или дитя. Так что не спи.
– Это каким местом я на дитя похож или, и того пуще, на девицу?
– Как по мне, когда с голодухи, харчами не перебирают. И старое мясо сойдет, лишь бы живое и теплое.
– Тьфу, баечник безднов, – страж сплюнул под ноги настороженно прядущей ушами и подергивающей шкурой кобылы.
– Зато вон, проснулся, – хохотнул его товарищ. – И потом, на голом месте такое не выдумаешь. В каждой сказке правда есть, хоть зерно, хоть маковая росинка.
Остаток ночи Вейн провел на чердаке двухэтажного доходного дома. Три узкие отдушины в кладке, заменявшие окно, выходили как раз на особняк маджена Джерго, стоящий… стоявший через улицу и чуть ниже чем тот, что приютил Вейна.
Алая рана пожарища была похожа на кровоточащее сердце. Проплавленную, обугленную до черноты дыру. Точно такая тлела в груди. Вейн надеялся, что затянется, но…
