— У меня голова кругом идет,— сказал Михаил.— Слишком все быстро меняется. Это четвертый царь на моей памяти. Да и, признаться, не чувствую я почтенья к владыкам. Насмотрелся по Европам королей, корольков, курфюрстов, наместников. Сегодня одни, завтра другие. Ты посмотри на Краков. Сколько сменилось тут государей? А Краков стоит, живут в нем люди. Вот в чем надобно укрепиться. Город хочу построить. Город, который простоит тысячи лет, будет обогревать людей, дарить им пищу, занятия. Что нужно для жизни? В первую очередь кров. Город это огромный кров для множества народа. Он должен быть красив, просторен, уютен. Ты спрашиваешь, как мне определиться? Точнее, на чью сторону встать? Кого свергать, с кем биться, что громить? Я думаю, без меня найдется множество тех, кто свалит, сожжет, разрушит. Я не хочу разрушать. Мое призвание в созидании. Я должен строить, возводить, я должен дать человеку то, что у него отнимают другие. Ты бы проехал по нашей земле. Одно разоренье. Брошенные деревни, разваленные города, обгоревшие трубы. Кругом несчастье, беда, голод, смерть. У меня разрывается сердце. И ты хочешь, чтобы я тоже палил из пушек, рубил саблей, закладывал порох под стены? Да, я умею все. Могу поддаться порыву. В прошлом году я было поехал на Оку биться за Федора Годунова. Но то была скорее дань нашей дружбе, и слава богу, что мне не пришлось ввергнуться в братоубийственный бой. Русские против русских. Так можно истребить себя. Я не хочу в этом участвовать. Я буду строить и создавать.
— Чудак,— сказал Свербицкий.— Кто же против? Но не кажется ль тебе, что, прежде чем строить, надо прекратить разрушение. Иначе каждый положенный тобою кирпич будет снесен ветром разрухи. А он веет над вашей страной. Ты же хочешь построить свой город на родине? Не на пустом острове, где царит покой? Тогда вложи свою силу в то, чтобы унять смуту. Примкни к тем, кого считаешь правыми.
— Правыми в чем? — спросил Михаил.— В том, чтобы добиться власти? Посадить нового царя? Ты сам говорил, что новый царь всегда кажется лучше прежнего. Но это лишь кажется. Я видел множество подобных перемен. Ни одна не привела к добру. Одни сановники сменяли других, а простому люду доставались лишь новые поборы.
— Но с этим уж ничего не поделаешь,— сказал Свербицкий,— так устроена жизнь.
— А если ее переустроить? В корне переменить?
— Ты тянешься к тем безумцам, которые описывают в книжках счастливые сны,— заметил Свербицкий.— Но сон это не явь. И дальше все будет так же, как тысячу лет назад.
— Даже нынешние времена не похожи на прежние,— возразил Михаил.
— Ты веришь в возвышение человека? — спросил Свербицкий.
— Я верю,— ответил Михаил.
*
На Москве зрело недовольство. Царь обручился с латинкой, каждый день шлет к ней гонца, зовет венчаться в священном граде, дарит богатства. Царь окружил себя шляхтой, каждый день веселится, пляшет, устраивает невиданные забавы. Маринкины родичи понаехали, и каждому царь отвел большие палаты. Купцам иноземным во всем воля и доступ, своих царь жалует меньше. Даже в забавах царь держится ближе к чужим. В Вяземах затеял потешный бой. В снежную крепость посадил князей и бояр, а сам с немцами нападал. Воевали снежками, однако немцы-вымышленники закатали в снежки свинцовые дробины, оттого московские люди явились домой с синяками. На пиру царь говорил: «Даст бог, так же завоюю Крым, а хана татарского полоню, как вас, дюжие мои молодцы». Немцы, взявшие снежную крепость, похвалялись: «Наш бог сильнее, он всегда даст победу». Побитые, все в синяках, русские схватились было за ножи, но Басманов их удержал. Русские предложили немцам поменяться местами и повторить потешное сраженье. Царь согласился, но Басманов и тут его отговорил. Увидел злой глаз московита и побоялся кровопролития, а Татищев ему сказал: «Мы еще, Басманов, с тобой посчитаемся». На что Басманов схватил Татищева за воротник и сунул головой в снег. Едва Татищев не задохнулся.
*
Нечай Колыванов тоже был в потешном бою, но синяка ему не досталось. Немцы боялись метить свинцом в Колыванова, зная, что он царский любимец. Однако, милость царя давно томила Нечая. Ему уж не раз приходилось уклоняться от нехороших царских забав, а однажды он прямо отказался исполнить приказ Хворостинина и красть для царя пригожую боярышню.
Хворостинин побелел лицом и сказал:
— Не сносить тебе головы.
На охоте, когда вместе загнали матерого волка, Нечай смело сказал царю:
— Хороша, государь, охота на волка. Хорошо, что то не баба в поле. За бабой, государь, я немочен бегать.
Самозванец остро взглянул на него и ответил:
— За бабами ты и не приставлен.
Подъехал Хворостинин и посмеялся:
— А ты и глуп, Нечай. В одном счастье, благоволит к тебе государь.
Оленка по ночам изводила Нечая:
— Слыхал, что с Аксей-то?
Нечай молчал. Конечно, слыхал. Как не слыхать? Вся Москва говорила. Ксения, мол, царевна, в наложницах у царя. Женится на латинке, а бесчестит русскую Деву.
— Акся не дастся,— твердила Оленка,— я знаю Аксю. Ножом себя или его поколет.
— А коли нет ножа? — спросил Нечай.
— Загрызет!
