— Это будет нелегко, — сказал Михаил.— Самборский проезд достигнет Оки не позже середины апреля, осталось всего три месяца, за это время можно сделать общие обмеры и разбить план.
— Дворец, дворец! — сказал Самозванец.— Поставить мне дворец для начала, остальным займешься позже.
— Но ваше величество!..
— Таково наше повеление! — сказал Самозванец.— Ты сам навел меня на мысль.
— Я говорил об идеальном городе, а не поспешном дворце! — воскликнул Михаил.— За три месяца можно сделать только брусяные хоромы, а я думал о камне и кирпиче.
— Сначала пусть будет дворец,— твердо сказал Самозванец,— а там уж расстроимся дале. Я хочу, чтоб мои гости видели перемены.
Тем же днем он писал в Самбор:
«Ясновельможная панна, нареченная наша невеста, пришло нам на ум воздвигнуть в честь вашу город. В числе ваших прочих владений он будет отдан в вашу волю и назван Маринград. Вы встретите этот город на пути к Москве и убедитесь в истинной нашей любви и щедрости...»
Ксении же говорил:
— Я выполню любую твою причуду. Хочешь, возведу тебе целый город? Заживешь в нем королевой. Назову в твою честь. Аксиньев! Или придумай сама. У меня есть отменный строитель, в Европах учился. Что глядишь? Не веришь? Глаза-то вон как полыхнули. Ты плохо знаешь меня. Ах, Ксенюшка, да сказала б хоть слово. Золотом осыплю тебя. Хочешь город?
Тут губы ее разжались и она сказала коротко:
— Хочу!
Он всплеснул руками:
— Вот оно что! Значит, малую цену до того предлагал. С города бы начать, давно бы все сладилось. Когда ждать твоей милости?
— Как город поставишь,— произнесла она твердо.— Да чтоб на Флоренский лад.
Ночью он кусал себе ногти и размышлял: «Поди знай ее. За город согласна. Так ли я представлял? Нет, каверза, каверза! Но какая? Город-то я поставлю. Не ей, не Маринке, себе. Дмитроград. Великолепный, большой будет город. Затмит саму Москву. Там и заживу. Но с кем?» Хоть и катилось все прямым ходом к свадьбе, не верил, что обвенчается с Мнишек. Что-то да случится. Умер же Иоганн, не дождавшись Ксении. Уж больно Марина тоща, ядовита. Вот бы и впрямь жениться на Ксении! Ах, если б она полюбила! Да не любит. И не подкатиться никак. Словно стеной окружена неприступной. Взять силой. Да ведь не к тому шел. И странными владеет для него чарами. В ее чистый, хрустальный мир войти хочется чистым, хрустальным. А если разбить тот хрусталь, нужны ли осколки? «За город,— размышлял он,— нет, это обман, хитрость...»
Утром велел наделить Михаила Туренева людьми и деньгами для закладки нового города на Оке.
*
Записки Каспара Фидлера.
Кругом зреет измена. Дошло до того, что и духовные лица покушаются на жизнь царя. Один священник после пытки признался, что должен был подлить яда в святую чашу, таким образом Дмитрию суждена была гибель после принятия святых даров. Во дворце нашли следы чародейства, странные сосуды, корешки и травы. Царь, однако, относится ко всему легко и продолжает готовиться к походу на крымских татар. В Елец, что находится на южной границе, везут припасы муки, свинца и пороха, а также снаряжение, рассчитанное на триста тысяч воинов. Царь отправил крымскому хану посла с угрозами, чтобы тот вернул все подати, взятые с Московского государства.
А между тем поговаривают, что нынешний царь вовсе не истинный сын Иоанна Мучителя. Один из наших уверял меня, что так оно и есть и пора подумать о своей судьбе, ибо вряд ли московиты станут долго терпеть такого царя. Мне намекали также, что есть люди, которые в будущем станут щедрыми покровителями, нужно только вовремя оказать им услуги и по крайней мере не мешать восстановлению истинного порядка.
Мне трудно обо всем этом судить. Я уже три года в Московии, но до сих пор не вполне понимаю русских. Они Добродушны, открыты, но их нрав переменчив, что вполне доказывает характер царя Дмитрия. Он очень вспыльчив, и я видел не раз, как он кидался на своих людей с палкой. Не успевали еще синяки вздуться на теле побитого, как царь уже похлопывал его по плечу и одаривал милостями. Государь честолюбив. Экке Схорн, слывущий человеком умным, сел с ним играть в шахматы. Схорна предупреждали, что государь не любит проигрывать, но Схорн Увлекся и забыл сказанное. Когда на доске оставалось несколько фигур и ясно было, что Схорн побеждает, царь встал, прошелся по палате и спросил: «Ну что, любезный, долго собираешься тянуть? Не пора ли сдаваться? Я не люблю сражений, когда приходится добивать лежачих». Схорн опомнился и поспешно признал свое поражение. «То-то же,— сказал государь,— что мне играть с немцем?
