— Отец, небеса благоволят к Конгрессу, — успокаивающе произнесла Цин-чжао. — Так почему бы богам не внушить ему мысль создать особых людей, обладающих более проницательными умами, но в то же время способных слышать голос богов? Отец, неужели ты позволил затуманить свой ум настолько, что даже не можешь разглядеть в происходящем руки божьей?
— Не знаю, — скорбно покачал головой Хань Фэй-цзы. — Ты сейчас внушаешь мне то, во что я верил всю свою жизнь, но…
— Но женщина, которую ты любил много лет назад, сказала тебе нечто отличное, и ты поверил ей, потому что еще помнишь, какую любовь испытывал к ней. Отец, она не принадлежит к нам, она не слышит голоса богов, она не…
Цин-чжао замолкла, потому что отец крепко обнял ее.
— Ты права, — сказал он, — ты права, да простят меня боги. Мне надо искупить вину, мои помыслы столь грязны, я должен…
Мягко отодвинув рыдающую дочь, он, пошатываясь, поднялся с кресла. Вдруг, отбросив приличия, из каких-то безумных побуждений, известных ей одной, Ванму кинулась к нему и загородила дорогу:
— Нет! Не уходите!
— Да как ты смеешь препятствовать говорящему с богами, который чувствует нужду очиститься! — загремел Хань Фэй-цзы, а затем, к великому удивлению Цин-чжао, совершил нечто такое, чего она от него никак не ожидала: он ударил человека, ударил Ванму, беспомощную девочку-служанку, вложив в удар такую силу, что та, как пушинка, отлетела к стене и бессильно сползла на пол.
Однако, быстро опомнившись, Ванму встряхнула головой и показала на дисплей компьютера:
— Господин, прошу вас, умоляю, взгляните туда! Госпожа, заставьте его обернуться!
Цин-чжао взглянула туда, куда указывала Ванму, повернулся и ее отец. Слова с компьютерного дисплея куда-то исчезли. На смену им возникло изображение какого-то человека — древнего старца, с бородой и традиционной косичкой. Цин-чжао сразу узнала лицо, но никак не могла припомнить, кто же он такой.
— Хань Фэй-цзы! — обомлев, прошептал ее отец. — Мой достославный предок!
И тут Цин-чжао вспомнила: лицо, возникшее на дисплее, принадлежало Хань Фэй-цзы, в честь которого ее отец получил свое имя. Таким его изобразил древний художник.
— О, дитя, нареченное именем моим, — произнес компьютерный лик. — Позволь мне рассказать тебе историю о нефрите мастера Го.
— Мне известно это предание, — сказал живой Хань Фэй-цзы.
— Если бы ты понял его, мне бы не пришлось излагать заново.
Цин-чжао попыталась разобраться в том, что видит перед собой. Чтобы запустить в действие визуальную программу, сумевшую настолько совершенно воспроизвести парящую над терминалом голову, потребовались бы почти все мощности домашнего компьютера. И такой программы в их библиотеке не значилось. Таким образом, остаются два объяснения. Одно из них можно назвать чудесным: боги нашли еще один способ общения с ними, явив достославного прародителя отца. Второе же вызывало не меньший трепет: программа Демосфена была настолько мощна, что через терминалы следила за ними и, услышав, что дело принимает опасный оборот, взяла управление домашним компьютером в свои руки и продемонстрировала им эту подделку. Однако и в том и в другом случае Цин-чжао должна была воспринимать происходящее в одном аспекте: что хотели сказать боги?
— Когда-то один человек по имени мастер Го, родом из области Цюй, нашел в горах кусок породы, содержащей нефрит, и принес его в дар императору Ли.
Голова древнего мудреца перевела взгляд с Хань Фэй-цзы на Цин-чжао, а затем с Цин-чжао на Ванму. Неужели эта программа настолько могущественна, что может встречаться взглядом с человеком, как бы устанавливая над каждым из них определенную власть? Цин-чжао заметила, что Ванму и в самом деле опустила глаза, когда призрак обратился к ней. А отец? Он стоял спиной к ней, поэтому она не видела.
— Император Ли поручил придворному ювелиру проверить породу, и ювелир сообщил: «Это всего лишь камень». Тогда император, предположив, что Го пытался обмануть его, приказал, чтобы мастеру в наказание отрубили левую ступню.
В положенное время император Ли покинул трон, и на его место воссел император У. Тогда Го еще раз представил двору кусок породы и преподнес его в дар императору У. Император У приказал ювелиру проверить дар, и снова ювелир заявил: «Это всего лишь бесполезный камень». Император, точно так же заподозрив Го в обмане, приказал отрубить тому правую ступню.
Го, прижимая кусок породы к груди, вернулся к подножию Цюйских гор, где проплакал три дня и три ночи, а когда слезы все были выплаканы, из глаз его потекла кровь. Император, прослышав об этом, послал к нему придворного с вопросом. «Многие люди в этом мире живут без ног — почему же ты так оплакиваешь их?» — спросил посланник.
В эту секунду Хань Фэй-цзы гордо выпрямился и сказал:
— Я знаю ответ — я пережил его в своем сердце. Мастер Го сказал: «Не потому горюю, что ноги мои отрублены. Печалюсь я потому, что камень драгоценный назван фальшивкой, а человек прямой и честный — обманщиком. Вот почему я плачу».
Призрак подтвердил это:
