Но что им малыши пеквенинос? Какие-то черви, копошащиеся в стволе дерева-матери. Этим людям никогда не понять, что между таким массовым убийством малышей пеквенинос и той резней, которую учинил среди младенцев царь Ирод, прознав о рождении Иисуса, разница не так уж велика. Они настаивают на справедливости. А что значит, по сравнению со смертью Квима, поголовное уничтожение какого-то жалкого племени пеквенинос?
Грего:
«Я стою посреди поросшей травой площади, вокруг меня собралась огромная толпа, каждый человек соединен со мной прочной невидимой нитью, моя воля — их воля, мои губы произносят их слова, их сердца бьются в ритм моей речи. Я никогда не ощущал ничего подобного, не жил такой жизнью, не был частью такого огромного скопления людей, нет, не частью, а мозгом, центром, во мне заключены все они, десятки, сотни. Мой гнев — их гнев, их руки — мои руки, их глаза видят только то, что показываю им я».
Настоящая музыка, ритм призывов, ответ, призыв, ответ:
— Епископ говорит, мы должны просить справедливости Господней, но удовлетворит ли нас это?
— Нет!
— Пеквенинос говорят, они уничтожат лес, который убил моего брата, но верим ли мы им?
— Нет!
«Они подхватывают мою мысль; когда я замолкаю, чтобы перевести дыхание, они кричат за меня, поэтому мой голос продолжает звучать, вырываясь из глоток пятисот мужчин и женщин. Епископ пришел ко мне, исполненный умиротворения, благочестия и терпения. Приходил ко мне и мэр, предупреждал о полиции, беспорядках, намекал на тюрьму. Заглянула Валентина, стремилась поразить меня остротой своего ума, говорила об ответственности. Все они догадываются о моей силе, силе, о существовании которой я никогда не подозревал, о власти, которую я начал ощущать, только когда перестал повиноваться им и в конце концов обратился к людям, раскрыв свое сердце. Правда — вот источник моей силы и власти. Я перестал обманывать людей и подарил им истину, и смотрите же, кем я стал, кем стали мы, сплоченные воедино».
— Если кто и имеет право наказать свинью за то, что она убила Квима, так это только мы. За человеческую жизнь будут мстить человеческие же руки! Пеквенинос утверждают, будто убийцам вынесен смертный приговор, — но мы одни имеем право назначать палача! Мы своими глазами и должны убедиться в том, что приговор приведен в исполнение!
— Да! Да!
— Они сидели и смотрели, как мой брат умирал, корчась в агонии, пожираемый Десколадой! Они спокойно смотрели, как его тело пожирает адский огонь! Теперь мы сожжем их лес!
— Сжечь их! Огонь! Огонь!
«Вот! Они зажигают спички, выдирают клочки травы и поджигают их. Пламя! Все вместе мы запалим погребальный костер!»
— Завтра мы отправляемся в карательный поход…
— Сегодня! Сейчас!
— Завтра — мы не можем идти ночью, кроме того, надо запастись водой, продуктами…
— Сейчас! Сегодня же! Сжечь их всех!
— Говорю вам, за одну ночь туда не добраться, это в сотнях километров от Милагра, несколько дней пути…
— Прямо за забором найдутся свинксы!
— Но это ведь не они убили Квима…
— Все они убийцы, маленькие ублюдки!
— Но они убили Либо!
— Они убили Пипо и Либо!
— Все как один убийцы!
— Сегодня же поджарим их!
— Всех спалим!
— Лузитания — наш мир, не отдадим его каким-то тварям!
«Они что, обезумели? Неужели они считают, что я позволю им убить местных свинксов — они же нам ничего плохого не сделали!»
— Это дело рук Воителя! Воителя и его лес мы накажем!
— Проучить их!
— Бей свинксов!
— Пали!
— Огонь!
Тишина, словно все замерло. Затишье. Представившаяся возможность.
«Думай, подбирай правильные слова. Придумай что-нибудь, чтобы отвлечь их, вернуть, ведь они ускользают от меня. Они — часть моего тела, часть моей души, но сейчас они отрекаются от меня. Один болезненный спазм — и я потеряю контроль, если он у меня когда-нибудь был, этот контроль. Что я могу сказать в эту краткую секунду всеобщей тишины, что мне сделать, как привести их в чувство?»
Долго, слишком долго. Сомнения Грего чересчур затянулись. В этот краткий миг затишья откуда-то сзади прозвучал голос мальчика, еще совсем мальчугана, исполненный детской невинности голосок, который пробудил во всех сердцах жуткий гнев и ненависть, воплотившиеся в немедленные действия. Ребенок крикнул:
— За Квима и Иисуса Христа!
— Квим и Христос! Квим и Христос!
— Нет! — заорал Грего. — Подождите! Не смейте этого делать!
Они обтекли его жаркой волной, сбили с ног. Он попытался подняться, кто-то наступил ему на руку. Где же табуретка, на которой он стоял?
«Вот она, вцепиться в нее, не позволить им затоптать меня, они затопчут меня насмерть, если я не встану, я должен двигаться вместе с ними, подняться и идти с ними, бежать с ними, иначе они сомнут меня, сотрут в порошок».
Они неслись мимо него, завывая во всю глотку, что-то выкрикивая на бегу. Буйство перекинулось с площади на поросшие травой улицы; то тут, то там загорались небольшие факелы, люди кричали: «Огонь!», «Жги их!», «Квим и Христос!» Подобно потоку лавы, вырывающемуся из квадратного жерла городской площади, толпа текла в сторону леса, замершего в ожидании на возвышающемся неподалеку холме.
