Ксерокопия Египта полностью

Архимедон, минув запутанные коридоры, оказался в обширном зале — с одной его стены свисали огромные, вытесанные из камня головы змей. Из ртов рептилий текли тонкие, почти бесшумные струйки воды, собираясь в пруды внутри специальных резервуаров. Ну, скорее просто ограждений, каменных бордюрчиков — словно бы кто-то сделал клумбу для водных лилий.

С какой-то стороны, это так и было.

У той стены, к которой были прикреплены змеиные головы, раскинулись растения, научившиеся сохранять влагу как можно дольше, растягивать удовольствие. Конечно, раньше этот оазис посреди пустыни был намного пышнее — но, главное, он перенес все эти тысячелетия.

Архимедон прошелся по зале, уставившись на боковые стены, словно пытаясь уловить там свое отражение. Он провел по стенке рукой, счистив засохший песок — из-под камня и слоя песчинок все еще проглядывали маленькие, как в недоделанной мозаике, фрагменты зеркал.

Если говорить прямо — то это и были зеркала, за столько тысяч лет практически полностью окаменевшие. И лишь маленькие фрагменты напоминали об их былом назначении.

Архимедон взглянул в один из таких осколков, уловив фрагмент, тень своего отражения — а потом поднял глаза на потолок.

Он тоже был выложен зеркалами.

А воздухе чувствовалось какое-то невероятное скопление молодости, словно бы сконцентрированной здесь.

Он пронесся по владениям, которые некогда принадлежали Шолотлю — мрачным, подземным, пахнущим гноем и разложением, со стоящим в воздухе ароматом смерти.

Он скользил огромной, змеевидной тенью, хотя и тенью это назвать нельзя — он просто скользил, не имея какого-то конкретного облика, здесь оболочка не играла никакого значения.

Извиваясь, он нырнул в пучину и вынырнул из реки Стикс, почти высохшей, пронесся меж валявшихся там костей, а потом метнулся вверх, и, ускоряясь и искрясь, как падающий в атмосферу челнок, взмыл на Олимп.

Но все визуальные эффекты здесь условны.

Он скользил по склонам древней горы, усыпанной надгробьями, пролетал меж могильных камней, поднимаясь все выше и выше. На макушке Олимпа он обогнул самое большое надгробье и разорвал небо, которое затрещало бумажными швами.

И вот, несясь в окружении условных цветных осколков и обрывков неба, он влетел в пасть огромного чудовища, пронесся по бывшему царству Осириса, минуя могилы, могилы… Потом поднялся туда, где должно быть солнце, туда, куда когда-то взлетал на колеснице Ра, и обогнул еще несколько надгробий.

А потом, отрыв своему взору все мертвые царства, которые заиграли в его глазах тысячами отражений, миллионами картинок в мушиных глазах-сетках, он сосредоточился на одном, огромном могильном камне…

Которое было приготовлено заранее.

Психовский сидел в прихожей отельчика, от нечего делать топая ногой в так играющей в голове мелодии.

На улице стемнело, и внутри включили ночную иллюминацию — лампы принялись хлестать комнату светом. Здесь плафоны были разноцветными: зелеными, оранжевыми, желтыми и красными. Психовский сортировал этот тетрис из ламп так же упорно, как Золушка сортировала крупу — только вот профессор делал это просто от скуки.

Очередной жертвой должны были стать зеленые плафоны, которых, навскидку, было меньше всего.

Итак, раз, два, три и четыре вон в том углу, пять — около ресепшна, шесть, семь…

Восьмой фонарь внезапно загородила шатающаяся фигура Рахата, скользившая вниз по лестнице на своих невидимых роликах.

— Я-то думал, что уж и не дождусь вас, — Психовский демонстративно застегнул толстовку до упора. — Ну, что, нашей ночной прогулке быть?