— Это какой-то отвар? — принюхался Профессор и закашлялся. — Впрочем, не важно.
И Грецион Психовский залпом осушил сосуд.
Напиток оказался густым как кисель и ужасно, до-тошноты горьким. Сначала ничего не случилось, а потом эта горечь, застрявшая где-то в горле, расползлась по всему телу. В глазах потемнело, звуки начали словно бы таять, а желудок свернуло в три погибели, при этом словно бы обмотав ленточкой.
Профессор рухнул на колени. Потом его внутренний мир вылился наружу.
А потом Грецион Психовский отключился от этой версии реальности.
Среди разбросанных профессором вещей жрецов, Хотеп и Хой махали жезлами с фигурками животных, словно не обращая внимания на устроенный незваными гостями бардак.
— Уходите, вы так и не научились понимать слова! — пропищал Хотеп. — Да как у него вообще язык повернулся такое сказать!
— По-моему, исходя из закона старшинства, — подтвердил Хой. — Такое говорить имеем право только мы.
Тонкий жрец несколько раз встряхнул жезлом, словно сбивая температуру на градуснике, а потом швырнул его в сторону. Тот со звоном отрикашетил от стены.
— Теперь они не работают! — выпалил он, и слова застыли горячим и наэлектризованным облаком.
— Да поможет нам Ра…
— Нет, Хой, больше не поможет.
— Ну тогда благослови нас Птах…
— Нет, он тоже этого сделать не сможет, — Хотеп побагровел, и лицо его приобрело румянец жизни — не пролежи он несколько тысяч лет в гробнице, возможно, оно бы действительно покраснело. — И никто из богов, ни один из них. Все они умерли, если ты не забыл. Поэтому теперь мы с тобой просто…
— Просто что? — толстый жрец напрягся, приготовившись к взрыву.
Но тонкий вовремя взял себя в руки.
— Просто мальчики на побегушках, — выдохнул он и подобрал жезл, покрутив его в руке. — Какая ирония.
— Какая-то это очень нехорошая ирония…
Хотеп проигнорировал это замечание и, хрустя костями, принялся собирать разбросанные по полу вещи. В его худых руках постепенно набиралась стопка всякой жреческой всячины.
— И вообще, — Хой еще раз взмахнул жезлом — ничего, — почему тогда
— Потому что них другой бог.
— А что мешает нам стать жрецами того бога? В конце концов, верховные жрецы тут мы, и то, что пока мы были в отключке, нас заменили юнцами и
Тонкий нерасторопно сложил вещи в древний сундук и развернулся лицом к своему коллеге. На губах пыталась плясать ухмылка — хоть жрецы сохранились хорошо, мышцы работали как-то туго, словно заржавевшие. Ухмылка плясала также неумело, как танцор со сломанными ногами и в раскаленных металлических башмаках.
— А ведь действительно, — тонкий покрутил в руках жезл. — Только вот эти штуки больше не работают…
— Они бы и не сильно помогли, — толстый попытался почесать бородку, но часть щетины осыпалась сама собой.
— Кстати, — вспомнил вдруг Хотеп. — А тебе не кажется, что этот юнец просил нас встретить
— Ну, мы же их встретили. Ты вообще к чему?
Хотеп рассмеялся — это тоже давалось не очень легко, и смех походил больше на кашель с завыванием.
— Похоже, этот мальчишка все-таки прав, — тонкий спрятал жезл и понизил голос. — Видимо, мы действительно не научились понимать слова.
Рахат чувствовал, что по ноге течет теплая кровь, но ничего не видел в темноте, через которую уже тяжело было пробиваться. Он просто бежал, чувствуя за своей спиной рычание несущейся Амат, пытаясь не свалиться.
Дыхание спирало — воздух загустел и превратился в кисель, который заливал легкие. Им не хотелось дышать — хотелось скорее выплюнуть это вязкое нечто. Воздух отдавал чем-то растительным, словно бы на нос надели пакет с заплесневелом хлебом, притом заплесневелым настолько, что зеленые грибки уже успели построить собственную империю и совершить пару государственных переворотов.
Внутри Рахата включилась программа самосохранения, и он уже перестал грезить о туристической ценности подвалов, перестал пользоваться рациональным мышлением. Сейчас главным было не оказаться кровавой кашицей в пасте Амат, которая прыгала и неслась так, как могут только модельки в компьютерных играх.
Турагент свернул в одну сторону, потом в другую, в третью, и с каждым сантиметром скорость Рахата становилась все меньше и меньше. Если нарисовать траекторию турагента на холсте, то получится какой-то очень необычный чертеж.
А вот Амат даже не думала сбавлять скорость — наоборот, эта тварь, сошедшая с религиозных страниц, подстраивалась под Рахата — то замедлялась, то ускорялась, то рычала громче, то тише.
Турагент начал задыхаться — и тварь зарычала громче.
Он прибавил шагу, точнее, бегу — Амат, видимо почуяв это, тоже ускорилась, шурша своими мощными львиными лапами.
