– Не прикасайтесь ни к чему, пани! Только газ выключите! – кричала мне в кухню пани куратор. Оля громко вопила.
– Я что, идиотка? – рявкнула я в ответ. – Или блондинка крашеная?
Огромные голубые глаза кураторши округлились, и она нервно смахнула со лба белокурый локон.
– Вот холера! – ругалась я, мечась по кухне.
Не знала, за что хвататься. Оля не отпускала моей юбки и вопила диким голосом.
– Мне кажется, вам стоит сначала заняться ребенком, – холодно порекомендовала мне кураторша.
– А может, вы перестанете мне указывать! Я уже взрослая, а мои родители давно умерли, – отрезала я, но все-таки взяла Олю на руки и побрела в комнату. Положила малышку на кровать, села рядом и гладила ее по спинке, пока она не уснула.
Кураторша терпеливо ждала. Я слышала, как она бродит по дому. Конечно же, она заметила начатую бутылку коньяка и бокал рядом. А еще увидела мой набор юного хирурга и открытую бутылку водки в кухне на столе. Мне уже было все равно. Я ужасно устала, и мне хотелось, чтобы этот день поскорее закончился. Приближался полдень. Когда Оля наконец уснула, я встала с кровати и подошла к кураторше.
– Давайте пойдем на кухню, – попросила я. – Не хочу разбудить Олю.
– Вы мне можете объяснить, что здесь происходит? – спросила она официальным тоном.
– Небольшой несчастный случай, – ответила я, наливая воду в чайник. – Хотите чаю? Или, может, вы в другой раз к нам зайдете?
– Какой несчастный случай? – поинтересовалась кураторша, доставая красный блокнот, и ее лицо приобрело официальное выражение.
Я не ответила. Искала чашки, наливала чай, досыпала сахар в сахарницу.
– Пани Анна, пожалуйста, объясните мне, что здесь произошло. Я должна знать, чтобы защитить права ребенка, который незаконно находится под вашей опекой. Вы отдаете себе отчет в том, что Оля нуждается в особой заботе? – Она сделала паузу, чтобы еще больше подчеркнуть собственную важность. – Я являюсь представителем службы опеки и должна действовать в интересах малолетней Александры. Потому прошу вас о помощи и содействии и требую четко отвечать на заданные вопросы.
– Пани Данута, – вздохнула я. – Я понимаю, что как представитель службы опеки вы обязаны получить ответы на ваши вопросы. Но… раз речь зашла об этом… помните, несколько лет тому назад… кажется, то был девяносто первый год? Или третий? – ядовито поинтересовалась я, глядя ее прямо в глаза. Женщина побледнела. Она знала, о чем пойдет речь, но жалеть я ее не собиралась. – Вы пришли тогда ко мне во время ночного дежурства со своей шестнадцатилетней дочкой… со своей несовершеннолетней… извините, вы, как представитель службы опеки, лучше разбираетесь: девушка в шестнадцать лет малолетняя или несовершеннолетняя? Пани Данута?
Она молчала, тупо глядя на стол, а я продолжала:
– Не хотите содействовать? Очень жаль. Вы же пришли ко мне со своей дочкой… малолетней или несовершеннолетней. Помните? Нет, не пришли, вы принесли ее вместе с мужем. Девочка была в очень тяжелом состоянии. Почему, пани Данута? Попытка домашнего аборта? – Я сделала паузу, а кураторша судорожно вцепилась в папку. – Скажите, я вас спрашивала тогда о чем-то? Просила объяснить «что здесь происходит»? – допытывалась я, копируя ее официальный тон. – Требовала помощи и содействия? – издевалась я над ней. – Да, кстати, а как там ваша дочечка поживает? Слышала, она в университете учится? Поздравляю! – насмешливо сказала я и замолчала.
Тут засвистел чайник. Я встала и выключила газ. На соседней горелке стояла почерневшая кастрюля с супом, а на столешнице, рядом с мойкой, запеклась Олина кровь. Силы оставили меня, словно кончился завод. Я осела на пол и разрыдалась. Закрыла глаза и долго плакала. Когда успокоилась, поняла, что в кухне больше никого нет. Встала с пола и принялась за работу. В голове шумело, сердце бешено билось и выскакивало из груди. Я старалась ни о чем не думать. Автоматически выполняла привычные действия.
Когда Оля проснулась, я уже вымыла кухню, а набор юного хирурга лежал на своем месте в ванной. Девочка зашла на кухню заспанная, ее глаза опухли от слез, и она все еще была вымазана кровью. Держала перед собой забинтованный палец как величайшую ценность. Ротик кривился в недовольной гримаске, а глаза были грустные-грустные.
– У-у-у, – тихонько заскулила она, показывая мне больной пальчик.
– Болит, моя маленькая? – спросила я, протягивая ей руки. Девочка подошла и прижалась ко мне. – Знаю, что болит. Мне так жаль. Но знаешь что? Ты такая храбрая! Никогда еще таких храбрых девочек не видела! – Оля подняла головку и посмотрела на меня. В ее глазах, в самой глубине, промелькнуло любопытство, потому я продолжила: – Знаешь, я многих взрослых пани зашивала, и они кричали сильнее, чем ты. Честное слово! Ты вела себя так храбро, не кричала и не пиналась. Я так тобой горжусь! Ты такая молодец!
В ее глазах появилась улыбка, а недовольная гримаска почти исчезла.
– Оля синая!
