«Я уже тогда догадывалась. Глупо отрицать. Мы никогда не были просто друзьями. Но кто мы тогда? Кто? Неужели это… любовь?»
Эржебет так потерялась в лабиринте своих мыслей, что безропотно позволила Гилберту отвести себя туда, где был привязан его конь. На луке седла устроился орел и невозмутимо смотрел на людей мудрыми желтыми глазами.
«Куда же ты привел меня?» — подумалось Эржебет.
Гилберт помог ей забраться в седло, сам сел позади. В том, как он обвил одной рукой ее талию, Эржебет почудилось что-то собственническое. Но все же его прикосновения были такими приятными и желанными. Прижаться спиной к его широкой груди, почувствовать, как его теплое дыхание касается мягкого пушка волос у нее на затылке — просто прекрасное ощущение близости — оно успокаивало. И не хотелось больше думать ни о чем. Просто плыть по течению, просто быть с ним рядом.
«Я же ведь дала слово, теперь уже не отвертеться». — Вот и нашлось отличное оправдание для рассудка и совести.
Очередная ловкая отговорка, позволяющая Эржебет быть с Гилбертом, не признавая всей правды, что скрывается в ее душе.
Эржебет чуть обернулась, и ее губы оказались совсем рядом с его губами. Он подарил ей легкий, почти невесомый поцелуй и, улыбнувшись, дернул поводья, отправляя коня по дороге прочь от усадьбы.
— Тебе понравится в Берлине.
Гилберт любил красный цвет. Возможно, в этом была некая доля самолюбования, но Гилберт никогда над этим не задумывался. В свою спальню он специально заказал простыни из тончайшего алого шелка. Ему было все равно, что со стороны такое могло выглядеть вульгарно и безвкусно, ему никогда не было дела до чужого мнения. Главное — он сам доволен. Часто, засыпая среди красного моря, Гилберт представлял, как Эржебет будет здесь рядом с ним. Постепенно это стало его излюбленной фантазией, почти навязчивой идей. И сейчас она воплотилась в жизнь.
Эржебет лежала в объятиях алого шелка, нагая, точно в первый день творения.
Гилберт расположился рядом и, приподнявшись на локте, любовался ею. Ее молочно-белая кожа была все еще чуть розоватой от ласк, капельки пота серебрились в ложбинке между грудей. Эржебет дернулась во сне, тоненькая ниточка влаги скользнула вниз по животу, жемчужной бусиной застыла в ямке пупка. Это зрелище заворожило Гилберта.
Он упивался осознанием того, что Эржебет теперь принадлежит ему, не мог сдержать торжества от мысли, что не просто обладает ею, а стал ее первым мужчиной. И единственным. Он никому больше не позволит к ней прикоснуться, отвоюет ее земли у Родериха, сделает своей окончательно и бесповоротно.
Одержимый Эржебет, Гилберт даже представить не мог, что других не влечет к ней, что они не сходят по ней с ума так же, как он. Все, все мужчины, посмевшие посягнуть на территории Эржебет, были его соперниками и злейшими врагами!
Теперь ее чистота принадлежала лишь ему одному.
«Рассказывают, что она чиста и непорочна, словно Святая Дева! Но ходят слухи, что на самом деле она колдунья… И хранит в своем замке отрезанные головы побежденных мужчин!»
Гилберт уже не помнил, кто сказал эти слова в день, когда он впервые встретил Эржебет, но они навсегда врезались ему в память, потому что удивительно точно отражали противоречивую суть Эржебет. Краснеющая от прикосновений Гилберта, трепещущая даже от самой невинной ласки, и в то же время соблазнительная и раскрепощенная до бесстыдства. Такая разная. Эржебет никогда не смогла бы ему надоесть. Утоляя ею свой голод, он никак не мог насытиться полностью.
Гилберт протянул руку, смахнул капельку влаги с атласной кожи Эржебет, очертил ладонью плавный изгиб ее талии, коснулся бедра… Но в этот момент раздался стук в дверь.
— Господин Пруссия, я принес завтрак, — послышался голос слуги.
Гилберт нахмурился, недовольный, что его отрывают от такого интересного занятия, но все же встал с постели и поднял бархатный бордовый халат, лежащий прямо на ковре возле кровати. Накинув его на плечи, Гилберт уже собрался открыть дверь, но спохватился, вернулся к Эржебет и натянул на неё одеяло до самого подбородка. Только убедившись, что никто не сможет нечаянным взглядом осквернить его сокровище, Гилберт отворил дверь.
На пороге стоял слуга с большим подносом, на котором красовалась ваза с темно-фиолетовым виноградом, румяными персиками и сочно-красными яблоками, бутылка вина и два бокала.
— Прошу прощения. — Лакей попытался войти в комнату, но Гилберт отобрал у него поднос, одарив своим особым зверским взглядом исподлобья.
— Проваливай и возвращайся в полдень с обедом, — бросил Гилберт, захлопнув дверь у слуги перед носом.
Гилберт поставил поднос на прикроватный столик и, присев в кресло, снова устремил взор на Эржебет. Он наблюдал, как трепещут во сне ее иссиня-черные густые ресницы, как чуть вздрагивают карминовые губы. Это уже становилось его любимым занятием, Гилберт мог смотреть на Эржебет хоть целую вечность. Чтобы подсластить удовольствие, он плеснул в бокал вина и, пригубив темно-багровую жидкость, прокрутил в голове воспоминания недавних дней.
