На мгновение Эржебет показалось, что Родерих все же взорвется и, нарушив все правила вежливости. Пошлет Франциска нецензурной бранью далеко и надолго, но Родерих сдержался и на сей раз. Он проигнорировал фривольный намек Франциска, выглянув в коридор, позвал слугу и с непроницаемым лицом велел ему «проводить гостя в опочивальню».
— Холоден, как же ты холоден со мною, мон амур. — Франциск театрально вздохнул. — Но эта аристократическая надменность и недоступность делает тебя еще прекраснее!
Он встал с кресла, поклонился Эржебет.
— Мое почтение, прелестная Элиза. Доброй ночи, мон амур. — Последнее было адресовано уже Родериху и сопровождалось воздушным поцелуем.
— Приятных снов, Франциск. — Эржебет через силу улыбнулась, Родерих же хранил гробовое молчание.
Как только за гостем закрылась дверь, с лица Родерих мгновенно спала вежливая маска. Теперь он выглядел так, словно раскусил лимон.
— Это было самым тяжелым испытанием в моей жизни. — Он буквально рухнул на диван, потер руки друг о друга, словно пытался избавиться от ощущения после прикосновения Франциска.
— Если вам так противен Бонфуа, почему же вы заключили с ним союз? — как бы невзначай осведомилась Эржебет.
— А что еще остается? Мне нужен союзник, чтобы вернуть Силезию и поставить Байльшмидта на место. — Родерих неожиданно не состроил брезгливую мину, которая всегда появлялась, когда он говорил о Гилберте, а лишь устало вздохнул. — Глупый выскочка, он сам виноват — нарушил европейское равновесие и теперь поплатится за свою дерзость…
Он взглянул на Эржебет.
— Теперь ты понимаешь, почему я попросил тебя остаться сегодня в особняке? В предстоящей компании мне нужно будет твое ополчение. Поэтому, когда прибудешь к себе, начни сбор войск. Но старайся держать все приготовления в строжайшей тайне. Наше нападение должно быть неожиданным. Отплатим Байльшмидту той же монетой: он внезапно вторгся в мою Силезию, а теперь я внезапным маневром верну ее назад…
«Боюсь, мне придется тебя разочаровать…»
Эржебет твердо встретила взгляд Родериха, собираясь высказать решение, которое она приняла, едва новоявленные союзники заговорили о разгроме Гилберта.
— Не рассчитывайте на мое ополчение, герр Родерих. У вас в этот раз есть сильные помощники, не думаю, что мои люди так уж сильно вам нужны. Я не хочу, чтобы они опять устлали своими трупами поля сражений, вместо того, чтобы обрабатывать землю, пасти скот и мирно жить, в конце концов!
На лице Родериха отразилось изумление, но он быстро взял себя в руки.
— То есть ты отказываешься воевать?
— Да. Мне ведь не стоит вам напоминать, что по новому договору…
— Я не могу заставить тебя сражаться, — закончил он. — Спасибо, я не страдаю провалами в памяти.
— Вот и отлично. Я надеюсь, мы договорились? С моих людей хватит крови и смерти! — бросила Эржебет. — Мне, если честно, плевать и на вашу Силезию, и на пресловутое европейское равновесие. Разбирайтесь с этим сами.
— Эржебет, ты ведь не хочешь воевать вовсе не поэтому. — Родерих пытливо посмотрел ей в глаза. — Ты просто не хочешь сражаться с ним…
— Думайте, как хотите, — процедила она сквозь зубы.
— Ты дала мне клятву…
— И, отказываясь воевать, я ее не нарушаю… Я буду исправно поставлять вашей армии провиант, лошадей для кавалерии и все необходимое. К тому же у вас и так служат много моих людей.
Родерих долго молчал, изучая ее лицо, и Эржебет, не дрогнув, выдержала его тяжелый, внимательный взгляд.
— Что ж, отлично, я рассчитываю на твою верность слову, — наконец произнес он и вышел из комнаты.
— Зря рассчитываете, — едва слышно шепнула Эржебет, как только за ним закрылась дверь.
Да, она дала Родериху обещание. И она собиралась его сдержать. До сегодняшнего вечера…
Она думала о Гилберте. Гилберте, который не знает о нападении. Ее любимом Гилберте, смело бросившем вызов сильным мира сего и теперь оказавшимся в опасности. Гилберте, которого возможно даже уничтожат, просто сотрут с карты Европы, если она не нарушит слово и не предупредит его готовящемся наступлении союзников… Эржебет чувствовала себя просто ужасно, но понимала, что не сможет поступить иначе. Что ради него она забудет о верности слову, о своих рыцарских принципах. Обо всем. Ради него…
Эржебет, конечно же, могла сказать, что предает Родериха вовсе не из-за Гилберта. Что ослабление Габсбургов всегда принесет ей выгоду, что она старается лишь ради своей страны. Но врать себе было глупо.
— Черт! — Эржебет прибавила к этому еще несколько отборных венгерских ругательств.
Она ощущала себя последней сволочью, противоречия разрывали ее на части, хотелось выплеснуть их в приступе ярости, покрушить что-нибудь. Хотя бы разбить вон ту изящную вазу с узором из цветов и листьев, стоящую на столике в углу комнаты. Но Эржебет глубоко вдохнула, выдохнула и велела себе успокоиться.
Потом призвала в памяти давний разговор с Аличе, своей единственной подругой. Тогда Эржебет экивоками и намеками пыталась понять, что девочка, уже превратившаяся в прелестную девушку и пережившая много потерь, думает о возможности стран полагаться на свои чувства.
